Промчался, словно сквозь огонь, не понимая даже, что полыхало, один хер, внутри меня, и никуда от этого пламени не деться, пока до разрядки не дойдем.
– Милка… – хрипнул с натяжкой, накрывая ладонями хрупкие плечи.
Еще пару месяцев назад не мог догнать, как ее называть. А сейчас столько притязательных слов накопилось.
И все, сука, в горле встали.
Потому что…
Моя. Молочная. Чернова.
– Красивая, – вот прям так и обратился. И после паузы для ясности обуглил с нажимом: – Ты, пиздец, красивая. Я в отлете.
Ломанулся руками по телу.
Нет, блядь, врезался всеми рецепторами. Импульсы сбились и шатко заходили по организму, выдавая исключительно стихийные реакции.
Но я, один хер, не мог сбавить ход.
Наблюдая, как алеют щеки СВОЕЙ, как сгущается ее взгляд, как ускоряется и перебивается судорожными рывками дыхание, жег кружево ладонями. Мать твою, такое тонкое, что не было надобности снимать.
Все просматривалось. Все чувствовалось.
И губами сосок не менее удачно захватывался. Через скребущую сетку с напором втянул в рот, и СВОЯ задышала с таким надрывом, что меня захлестнуло.
– Русик… Рус…
Продолжая ласкать языком, собрал ладонью у основания. Загребал и мял не столько ради себя, сколько ради нее. Хотел, чтобы СВОЯ от удовольствия вздрагивала, выгибалась, стонала.
В тот момент кайфовал именно от ее реакций.
Милка цеплялась за меня ногтями. Я за нее – пальцами. Теряя контроль, оставлял следы не только на чувствительной плоти сисек, но и на ее боках, бедрах, ягодицах.
Когда слишком сильно затряслась, переключился губами на шею.
Грудь не отпускал – мял и выкручивал. Второй рукой нырнул в волосы. Спутывая их, одичало зализывал. И, сука, кусал – так, мать вашу, голодно было. Присасывался, попутно впечатывая с такой силой, что заскрипела рама балкона. Пока добрался до рта Милки, вся она не только в моей слюне была, но и в розоватых кровоподтеках.
– Ха-а… Ха-а… – так дышала, прежде чем накрыл.
Сцепились, и затянуло. В вакуум. Непонятно, кто активнее. Образовалась какая-то буферная предгрозовая зона.
С раскатами, порывами и повышенной влажностью. Сука, крайне интимной и чертовски охуенной влажностью.
Вкус СВОЕЙ – отдельная тема. Не врал про сладость. Но и на том не все. Он, на хрен, был таким концентрированным и мощным, что вызывал не только лютый торч, но и глубинную зависимость. В том суть, что усиливался этот вкус и выражался ярче на этапе смешивания с моим. Бешеная гремучка. Готов был пускать ее по своим и ее венам вечность.
