С такими всплесками, что казалось, меня заново пересобрало из частиц, которые напрочь отвязаны от главного центра управления. Мои органы не принимали, даже не слышали… Только действовали. Действовали агрессивно и деструктивно, погружая всю мою суть в хаос.
Господи…
Вот он... Он…
Обожженный солнцем. Осушенный ветрами. Прокопченный огнем. Иссеченный боевыми столкновениями. Возмужавший. Загрубевший. Потяжелевший.
Но все такой же… Любимый. Родной. Красивый. Необходимый.
Мой.
До боли. До безумия. До истончения собственных границ.
Руслан взгляда не поднимал.
Пока я, накладывая на его лицо трафарет своей одержимой памяти, сравнила, насколько ожесточились его черты, он, сминая потрескавшиеся губы, раздувая ноздри и слегка подрагивая обгоревшими ресницами, смотрел в пол.
Нашего с Севой присутствия не распознать не мог.
А значит…
Он собирался. Собирался, чтобы выдержать полное энергетическое воздействие. Собирался, чтобы не сгореть.
«Нет. Нет, не может быть. Это ведь Руслан…» – задыхаясь, пыталась вернуться к трезвым рассуждениям.
Все оборвалось, когда Чернов поднял веки и ударил меня взглядом.
Ударил в самую душу.
Нет, не намеренно. Он действовал точно и хладнокровно, как боец спецназа. Это я со своей уязвимой отзывчивостью среагировала так, словно он ввалил в меня обойму за обоймой. Только я.
– Здравствуй, – прошелестела, не зная, как сдерживать слезы.
Там, где заканчивалась гортань, под напором дрожи до жути хлестко дребезжала заслонка, которой я разделяла внешнее и внутреннее.
Руслан не ответил.
И не подошел. Только шапку стянул. Сглотнул и, хмурясь, будто арканом на себя потянул.
Но я не могла пойти навстречу. Просто не могла.
В теле такой перегруз ощущался, что добавлять хоть что-то поверх было бы опрометчиво.
Но тут, как водится, вмешалась моя вездесущая мама.
– Людка, ну че ты встала? Иди, обнимай мужа! Что вы, как чужие, в самом деле? Отвыкли, что ли?! Ну-ка, шагом марш, обратно привыкать! Ребенок, вон, чует все, сейчас опять расплачется… – тарахтела, на эмоциях всхлипывая.
В порыве буквально силой меня к Чернову дотолкала.
Руслан не сдвинулся. Ни на миллиметр. Сохраняя абсолютную статичность, исподлобья смотрел мне в лицо, пока нас с сыном не прибило к нему, как к скале. Я, Боже мой, держала Севу, словно щит, чтобы не соприкоснуться с тем, кто настолько сильно волновал, что казалось, на месте умру."
"Все было так непривычно… И, Господи, так напряженно… Чернов не сгреб, как раньше. Даже минимально не притянул. Руки – по швам.
