Пока та раскидывала подстилку и ковырялась в сумке, и за ухом псине начесывал, и «сиской» своей делился.
Я прищурился. Дергано скользнул по губам языком. Свистнул. Сердито сплюнул попавшую в рот соль.
– Э! – высадил на связках и свистнул злее."
"Милка спохватилась и поймала «Добрыню», не дав ему доесть тот огрызок, который остался в обслюнявленной руке.
– Господи… Сева… Ты меня сегодня загонял… Аж голова кругом… – приговаривала, скармливая псу остатки палки. – Сколько я тебе говорила: кушать после животных нельзя.
Вот не дуйся теперь, сыночек. Ты сам себя сосиски лишил. Ладошки сюда давай… – велела после того, как смочила платок водой из бутылки. Мелкий подался, начала вытирать. И не только руки. За хмурую мордаху «Добрыни» тоже взялась. Отполировала, пощекотала, погладила… – Чудо ты мое! – выдохнула со смехом, когда малой захохотал. – Я так тебя люблю!
Я, блядь, на каких-то гниющих осадках варился. Но шел к берегу. Не сидеть же в море, когда СВОИ рядом. Едва Милка зарядила про любовь, хоть и адресовано было не мне, стало трудно дышать.
Грудная, мать ее, клетка, как ржавый бак, на хрен, вогнулась вовнутрь. В этом положении меня и защемило. Как бы ебанутый мотор не долбился, выровнять не получалось. Только хуже было.
– Лю! – врубил Сева.
И, вытянув губы, клюнул в щеку.
– Ты мое золото… – умилилась Милка. – Дай я тебя тоже поцелую… – исполняя намерение, оформила четкий чмокающий звук. И снова засмеялась. Малой – за ней. С раскатами. – Мой ты хороший! Самый лучший! Люблю, люблю, люблю, – по полной гогочущую моську зацеловала.
Я притормозил у кромки. Резко отряхнулся от воды. Заодно и мозги на место встали, и грудь, сука, раскрылась.
Лишь после этого двинул к СВОИМ.
Они как раз прикрутили нежности и уселись на плед. Шкура валялась рядом. Разинув пасть и отвесив язык, тяжко хрипела из-за жары, но всем своим видом демонстрировала искреннее собачье счастье. Ясен черт, она же в составе их группы успела пристреляться.
Это я проебался. Утратил свое право. Стал чужим.
– Вы в воду не заходите? – бахнул, дыша, блядь, чуть ровнее, чем изнывающая псина.
Милка взмахнула ресницами, мазнула по мне взглядом, порозовела, будто что-то противозаконное обнаружила, и уткнулась в разложенную на коленях книгу.
– Нам сейчас не стоит, – шепнула, приподнимая губы в той самой легкой улыбке.
Что подразумевала? Я не допер. Решил уточнить.
– Почему не стоит?
Она закусила нижнюю губу. Играя на моих нервах, как на долбаной волынке, мягко ее пожевала.
