Она с первого дня совсем не тонко намекнула, что процесс кормежки не для меня. Да я и сам рвения присутствовать не проявлял. А тут вдруг, когда нашвыряло за панцирь, решил глянуть поближе.
«Добрыня» шевельнулся. Открыл глаза. Уставился настороженно, но жрать не перестал. Наоборот, активнее сиську затаскал, проливая излишки добытого.
– Не заберу, – прохрипел, успокаивая.
А внутри какая-то херь на штурм пошла. Закоротило мелкими подачами всю сетку. После искр, вестимо, шарахнул адреналин. Хуй знает, как не полетели крепежи.
Сдавило корпус так, будто все взрывом сотрясло.
– Не больно, когда он ест? – саданул зачем-то.
И скинул взгляд на Библиотеку.
А у нее глаза как в День Победы. Огромные. Ошалелые. Мутные. Понял, что не ответит. Не в состоянии. По той же причине не выперла меня из комнаты. Оцепенела, как при атаке, отражать которую не учили в МВД.
Головой мотнула. Дежавю, едрена мать.
Щеки красные, будто свеклой натерли. Губы в движении и мокрые – языком по ним скользила, сбивая жар.
Шпарило нехило, походу, влага стремительно испарялась.
Мое тело с реакциями тоже не задерживалось. Кумулятивная струя прошила от живота до глотки. Верхние слои клеток прогорели позорно быстро. А когда по ядрам рвануло, меня тупо повело.
Хомяк «Добрыня» между тем потерял ритм и резко отвалился от источника питания, оставив мне на обозрение всю сиську.
Вот это и въебалось в череп.
Я, безусловно, охренел от того, какими большими, темными и острыми стали соски Библиотеки. И еще сильнее от того, как их вид ударил по моему организму.
Ударил, как радиация.
Часов десять прошло, а мне до сих пор жилы, на хрен, сводило. Горело все тело, пульсируя энергией, которой, сука, не было выхода.
Библиотека встрепенулась. Засуетилась, поглаживая Всеволода по спине и одновременно перехватывая странным образом грудь. Пихнула ему в рот влажный сосок, он, не тормоз все-таки, охотно ухватился. Снова заработал, причмокивая.
Я же простоял столбом, пока в башке не посветлело.
Двинул на балкон.
Пока курил, между ребер жаром молотило сердце. С трудом подстроился под этот отбойный ритм. Подстроился, но вены так и топорщились по всему телу, до треска натягивая кожу.
Лег, когда в спальне уже темно было.
Хули толку?
Расслабиться не получалось. Сгустился в груди груз, и не прожать его ни дыханием, ни физухой, ни привычным терпиловом.
Так до будильника и пролежал.
Сука, будто в угаре…
Жестко мотнул головой. Выдохнул. Перехватил автомат. Собрался.
