Что же касается мистера Хейла, то хоть глава семьи никогда не подозревал о глубине опасений доктора, его откровенное, нескрываемое облегчение сразу выдало недавнюю тревогу и страх. Только Диксон продолжала мрачно каркать на ухо молодой госпоже. Впрочем, Маргарет не обращала внимания на ее стенания и упорно надеялась на лучшее.
Спокойствие и оптимизм в семье казались тем более необходимыми, что за стенами дома неумолимо нарастал мрачный, агрессивный хаос. У мистера Хейла уже появились знакомые среди рабочих, не упускавшие случая подробно и красочно описать собственные лишения и страдания.
Они не стали бы откровенничать с человеком, в силу собственного положения способным понять их трудности без лишних слов, однако бывший священник явился из дальнего графства и с трудом постигал систему, в которую попал по воле судьбы, поэтому каждый спешил посвятить его и в свидетели, и в судьи долго копившихся обид. Однажды мистер Хейл выложил все эти рассказы и жалобы на рассмотрение мистера Торнтона, чтобы, обладая неоспоримым опытом и богатыми знаниями, тот объяснил и классифицировал их суть и происхождение.
Мистер Торнтон построил свои аргументы на незыблемых экономических принципах. Начал с того, что коммерческое благосостояние переживает периоды подъема и спада. Во времена спада некоторые фабриканты, а следовательно, и их рабочие, разоряются и покидают ряды успешных и преуспевающих промышленников. Он излагал действие закона так, словно данное следствие являлось абсолютно логичным и неизбежным, а потому ни хозяева, ни слуги не имели права жаловаться на свою несчастную долю.
Бывшему фабриканту приходилось покидать гонку, которой он не выдержал, терпеть горькое разочарование и унижение со стороны рвущихся к богатству, более успешных конкурентов. Отныне он встречал поношение тех, у кого прежде пользовался почетом, и сам с протянутой рукой умолял дать работу там, где прежде вершил судьбы людей. Разумеется, рассказывая о печальной судьбе, которая в бурном море коммерции могла постичь и его самого, мистер Торнтон не выражал особого сочувствия к рабочим, уволенным в результате безжалостного совершенствования машин.
Этим горемыкам не оставалось ничего другого, как тихо лечь в уголок и умереть, освободив мир от своего бесполезного присутствия. Однако он понимал, что эти люди не обретут покоя в могилах из-за неумолчных стенаний покинутых и беспомощных жен. Тем оставалось лишь завидовать дикой птице, способной накормить птенцов кровью собственного сердца.
