Душа Маргарет восстала против неумолимой теории — ведь из нее следовало, что миром правит не человечность, а холодная, бездушная коммерция. Она с трудом нашла силы поблагодарить мистера Торнтона за личную доброту: в тот же вечер он со всей возможной деликатностью — разумеется, с глазу на глаз — предложил предоставить все необходимые средства ухода, которые, по словам доктора Доналдсона, могли потребоваться миссис Хейл. Слова участия и поддержки вовсе не вызвали признательности, а лишь напомнили Маргарет о надвигающемся горе, которое она мысленно пыталась отдалить.
Кто позволил этому человеку стать единственным — помимо доктора и Диксон — посвященным в страшную тайну, скрытую в самом укромном уголке души? Маргарет сама боялась туда заглядывать, не получив божественной силы, чтобы увидеть: скоро настанет день, когда она в бесконечном отчаянии позовет маму, но черная пустота отзовется равнодушным молчанием. Мистер Торнтон знал все: знание сквозило в его сочувственном взгляде, звучало в печальном, глухом голосе.
Как примирить этот взгляд и этот голос с холодными, сухими, безжалостными словами, объясняющими аксиомы производства и торговли, с бесчеловечными рассуждениями и жестокими выводами? Резкий диссонанс ранил и разум, и душу, особенно после невыносимо горестного рассказа Бесси.
Ее отец, Николас Хиггинс, говорил иначе. Его избрали в комитет, и он утверждал, что знает секреты, закрытые для непосвященных. Особенно уверенно он подчеркнул это накануне обеда у миссис Торнтон, когда Маргарет навестила Бесси и застала Николаса в порыве красноречия.
Он спорил с Бучером — тем самым обремененным большой семьей неумелым рабочим, которого то жалел, то ругал за полное отсутствие боевого духа. Бучер стоял с опущенной головой, ссутулившись, положив обе руки на высокий камин, смотрел в огонь и безвольно плакал. Страстного, непримиримого Хиггинса беспомощное отчаяние одновременно трогало и раздражало. Бесси раскачивалась в кресле, и Маргарет уже знала, что привычка эта выражает крайнее волнение.
Мэри собиралась на работу и завязывала ленты на шляпке: громоздкие неуклюжие банты вполне соответствовали большим неловким пальцам. Она что-то недовольно бормотала и не скрывала желания как можно быстрее уйти из дома, чтобы не видеть неприглядной сцены. Маргарет на миг остановилась возле двери, а потом, приложив палец к губам, на цыпочках вошла в комнату и устроилась на кушетке рядом с Бесси. Николас ее увидел и коротко, но дружелюбно кивнул.
