Шолохов. Незаконный

Просто пытка…

Но какое у него было здоровье тогда!

День, другой, неделя, вторая – голова ещё раздутая, сам худой, но глаза уже смеются: не держите меня, несчётные родственники – пора в путь.

Как Мария Петровна вспоминала, «едва шапка начала на голову наползать» – стал собираться. Усы вырастил – во-первых, больно губам, во-вторых, они хоть как-то скрывали последствия травмы, придавая лицу очертания и форму.

Пока отлёживался – продлили ещё на год полномочия депутатов Верховного Совета: тем, кого не расстреляли, как Малкина и Евдокимова, и кто не сбежал, как Люшков.

В первых числах марта он был в Москве.

Те собратья по ремеслу, кто его тогда видел, даже и не заметили ничего особенного. Ходит, трубочкой попыхивает – весёлый, невозмутимый.

Только простыл сразу: здоровья едва на донышке накопил – и то не жалел.

1 марта из блокадного Ленинграда с тяжёлой формой дистрофии была вывезена поэтесса Ольга Берггольц. Но – случай, в чём-то схожий с шолоховским – сильнейшие, не рассчитанные на человека потрясения молодой ещё, 31 год, очень красивой женщиной вскоре начали успешно преодолеваться.

Едва прибыв в Москву, она тут же начала проситься… обратно в Ленинград – к друзьям, к нечеловеческому этому стоянию посреди холода и смерти.

О предвоенной страшной судьбе Берггольц ходили толки. Шолохов наверняка что-нибудь да слышал. Первым её мужем был восхитительный поэт Борис Корнилов, – песню на его стихи «Нас утро встречает прохладой…» знала вся страна.

У неё был серьёзный роман с Авербахом. Его тоже взяли. Второй её муж, журналист Николай Молчанов, умер в блокадном Ленинграде в январе 1942-го.

Она дважды подвергалась арестам в конце тридцатых, перенесла жестокие пытки – и не признала своей вины.

Сделала всё, чтоб помочь эвакуироваться из Ленинграда Ахматовой, которую вывезли на самолёте по личному приказанию Сталина.

Из Ленинграда Берггольц привезла только что законченную поэму «Февральский дневник»: «Был день как день. / Ко мне пришла подруга, / не плача, рассказала, что вчера / единственного схоронила друга, / и мы молчали с нею до утра. / Какие ж я могла найти слова? / Я тоже – ленинградская вдова.