Шолохов. Незаконный

/ Мы съели хлеб, что был отложен на день, / в один платок закутались вдвоём, / и тихо-тихо стало в Ленинграде, / один, стуча, трудился метроном».

Прибыв в Москву, в дневнике записывала: «Здесь все чужие и противные люди. О Ленинграде всё скрывалось, о нём не знали правды так же, как об ежовской тюрьме <…> Нет, они не позволят мне ни прочесть по радио “Февральский дневник”, ни издать книжки стихов так, как я хочу… Трубя о нашем мужестве, они скрывают правду о нас».

7 марта на Всесоюзном радио Шолохов читал свой очерк «На юге» и встретил там Берггольц.

Позвал её в гости. На другой день она с небольшой компанией журналистов была у него в «Национале». В тот же день Берггольц писала своему близкому другу, начальнику Литературного отдела Ленинградского радиокомитета Григорию Макогоненко: «Он удивительный – невысокий такой казачок, тёмно-русый, почти рыжий, с усами, очень простоватый с виду, застенчивый, мешковатый человек…»

С Макогоненко у Берггольц был с первых месяцев войны роман; допустимо, что эпитеты «застенчивый» и «мешковатый» являлись как бы формой извинения: ты только не подумай чего…

Впрочем, мешковатым он действительно мог показаться (женский пригляд – особенно цепкий), так как после всего случившегося Шолохов исхудал и ещё не выправился: одежда ему была велика; к тому же он чуть сутулился от то и дело вспыхивающей в груди боли.

А то, что каждым вторым мемуаристом поминаемая шолоховская застенчивость была обманной и скрывала неукротимый характер, Берггольц не знала. Хотя, скорее, его застенчивость была ей мила.

В письме она продолжала: «Мне жаль, что не смогла посидеть у него подольше – надо было идти на радио. О Ленинграде он говорил с настоящей скорбью и гордостью, обещал для нас написать кое-что, записаться ему не удастся – он очень охрип, простудился… И знаешь, что Шолохова больше всего тронуло, насколько я заметила: не стихи, хотя он сразу же запомнил строфу из “Разговора с соседкой”, и несколько раз её повторил, и сказал об этих стихах и о поэмке – “Стихи!” – с очень дорогой интонацией восхищения, а то, что я беременна.

Он налил всем по большой рюмке чудесного, румяного вина и сказал: “Ну давайте пить за нового ленинградца”; налил по второй и сказал: “И за женщину, которая будет рожать во время этой войны”».

Вино, что они пили, словно из того самого стихотворения «Разговор с соседкой», что Берггольц тогда читала.