Шолохов. Незаконный

Жизнь» Эренбург напишет о настроениях Шолохова в начале войны, какими он хотел бы их представить: «Он был тогда не с нами, потому что казаки не с нами. А для него это связь – кровная».

В словах Эренбурга будто бы слышна имеющая явственный этнический привкус недоверчивость к казачеству. Возможно, на него повлияли тогда очередные известия о наличии казачьих частей в фашистской армии, хотя, памятуя о яростно сражавшихся на фронте дивизиях советских казаков, он мог бы шире взглянуть на проблему.

В любом случае, приведённая цитата даже не косвенно, а прямо подтверждала, что Эренбург и двадцать лет спустя зачем-то продолжал отстаивать свою правоту в каком-то давнем, застарелом конфликте, где сам же и был виноват.

Едва ли нужно доказывать, что сказанное Эренбургом – и огульно, и безосновательно. Что значит «он был тогда не с нами»? А с кем? С «ними»?

Да, Шолохов мог самым жёстким образом оценивать происходящее, – это вообще было в его характере в любые времена, когда большинство собратьев по ремеслу и рта не раскрывали.

В разговоре с тем же Первомайским в Каменске-Шахтинском он мог обматерить управленческое головотяпство. Но в пересказе Первомайского Эренбургу шолоховские слова прозвучали совсем по-другому. А дальше – пуще: подробности лепились и нарастали. В сухом остатке от всех этих слухов осталось одно: Шолохов и вся его семья не уезжают из Вёшенской и заодно с остальными донскими казаками ждут немцев, которые никак их станицу не захватят, а им уж и стол наверняка накрыли. (В доме, от которого остались одни руины.)

Заметим, что к чести жителей Верхнего Дона, никаких массовых переходов на сторону противника там не наблюдалось. Отдельные перебежчики были, – один, вспоминают старожилы, бригадир и орденоносец едва ли не первым махнул за Дон и поспешил сдаться, – но где ж такого не случалось?

Шолохов, не успев постираться, в сталинградской окопной грязи и камышинской чёрной пыли от бомбёжек, прибыл по месту вызова – и сразу же угодил на очередное заседание – то ли ВОКСа, то ли Еврейского антифашистского комитета, то ли обеих организаций сразу.

Не разобравшись, вошёл и ахнул: они, оказываются, оба здесь – и Эренбург, и Первомайский. И ещё дюжина представителей культурной общественности.

Эренбург – во главе стола, а Леонид Первомайский – неподалёку от входа, покачивается в кресле-качалке.