Шолохов. Незаконный

Прозорливый человек уже в тот день мог бы догадаться, что депутатами Верховного Совета следующего созыва, помимо Шолохова, станут трое: Тихонов, Фадеев, Леонов. Так в 1946-м и случится.

Шолохову редко удавались публицистические статьи; он не любил, да и, пожалуй, не очень умел их писать – от них почти всегда за версту несло казёнщиной, как и в этом случае. Но в тексте памяти Толстого есть один абзац, который может показаться и, скорее всего, является вполне искренним: «Все мы испытывали чувство большой, тёплой радости оттого, что вот он – жизнелюбивый, брызжущий искромётным русским талантом, Толстой живёт и творит рядом с нами, с любовью и надеждой следили за его творчеством, жадно листали страницы журналов в поисках его имени…»

Шолохов читал всё основное, созданное Толстым; многое не могло его не восхитить, но слово «русский» здесь точно появилось не случайно.

Все 1930-е годы отстаивая славу и память казачества, после той самой сцены с Эренбургом, теперь Шолохов вышел на иной уже рубеж, считая необходимым утверждать ещё даже не задуманную, но уже нуждающуюся в проговаривании «русскую партию» – в литературе и не только.

Во время войны за тихими дружескими столами, а то и с кружкой кипятка в землянке Шолохов несколько раз повторял, что русский народ понёс на полях сражений самые страшные потери – и благодарность ему должна быть соразмерной вкладу.

…На прощании в Доме союзов Шолохов стоял у гроба в почётном карауле. Военная форма, подтянутый, строгий.

Хоронили Толстого на Новодевичьем, 26-го. Стоя у могилы, Шолохов осознанно повторил: «Толстой – писатель большой русской души… он находил простые, задушевные слова, чтобы выразить свою любовь к Советской отчизне…»

Сначала – русский, потом – советский.

А не наоборот.

В марте Шолохов последний раз коротко выезжает на фронт: Третий Белорусский уже взял Кёнисберг и Пиллау: фашизм доживал последние недели. Шолоховская война закончилась в том марте: полковничьи погоны, медаль за Сталинград, медаль «За оборону Москвы». Его ещё не увольняли в запас, но никаких заданий уже не давали.

В Москве несколько раз, чувствуя близость великого дня, он уходил в загулы. Гостей предусмотрительно домой не водил: там строгая Мария Петровна быстро охладила бы пыл компании. По старой традиции вёл всех в «Националь». Пил, что любопытно, в числе прочих с Фёдором Панфёровым – который ведь едва ли не врагом был когда-то, а теперь что с него взять? В литературной иерархии Панфёров опустился ниже не на ступень, а на всю лестницу.