Сюрприз для маркиза

Вилли завыл во всю мощь призрачных легких, выводя горестные рулады по погибшей хозяйке. Он скорбел так, как только могут это делать невинные души животных, тоска, граничащая с отчаянием, накрыла хаунда. Он безразлично посмотрел на смятую постель. Тристан Силье сидел в кровати свесив ноги и не понимал где он, и как здесь очутился. На шорох вошла хозяйка дома и маркиз с трудом вспомнил женщину, но воспалённым сознанием он никак не мог понять, где его Соланж. Вилли же лизнул его небритую щеку, пару раз тявкнул и исчез, оставив растерянного мужчину одного.

Черные провалы глаз не отрываясь следили за каждым моим шагом. Чем ближе я подходила, тем больше интереса у них вызывала моя сущность. Они зарычали, а потом, одна из них удивительно плавными для такого огромного существа движениями, приблизилась ко мне и припала на передние лапы. Я в ужасе шарахнулась. Чудовище с обидой вскинулась, посмотрела на меня с укором и еще раз повторила свой приветственный маневр.

Я не понимала, что ей нужно, а она подошла еще ближе и стала обнюхивать мою руку, щекоча проволочными усами мою кисть. Когда шершавый, ледяной язык облизал мне предплечье у меня мелькнула мысль, что все, меня сейчас распробуют и сожрут, не доходя до врат. От нее пахло старой медью или это была кровь?. Мантикора утробно заурчала, как большая кошка и вернулась на место. Как только она уселась в ту же позу — створки брамы, с отвратительным скрипом, отворились. На меня пахнуло смрадом пепла и серы.

Только войдя в речку с головой можно переродиться, но дойти туда, ох как нелегко. Все твои грехи совершенные при жизни, удлиняют дорогу, и пока ты в полной мере не вкусишь всех страданий, что отведены тебе, можно бежать, ползти, да хоть на руках идти к Лете. Ты получишь только то, что заслужил. Самый беспристрастный судья, самые честные присяжные, самый неподкупный палач. Только ты и твои грехи на чаше весов.

Мне казалось я иду бесконечность, время тянулось… и тянулось… боль пронзала не только ступни, все мое тело разрывало от безжалостной, ошеломляющей, непрекращающейся боли. Но каждый раз, когда в моих мыслях пробегали малодушие и жалость, я давала себе мысленную пощечину, и понимала, верни меня кто-нибудь в ту самую секунду на обрыве, и я вновь приму это же решение. Мне было больно думать о родных и близких, которых я оставила за чертой.