След лисицы на камнях

Стоило ему подумать, что с женой может случиться беда – автобус с уснувшим водителем, безумец с ножом, оторвавшийся тромб, – как некое чувство подсказывало, что ничего подобного не произойдет, пока он не позволяет этим мыслям пробиться в свой рассудок. И пристыженные мысли маячили где-то вдалеке, а затем скорбно таяли, убедившись в своей невостребованности.

– Зря мы это делаем, – вдруг неохотно сказал Илюшин.

Они остановились на краю неглубокой лощины. Внимание Сергея привлекли обвязанные вокруг стволов на высоте человеческого роста красные тряпочки, выглядевшие так, словно отряд осин посвящали в пионеры.

Никакого объяснения этим меткам Бабкин найти не мог и даже подумал, не спрятана ли поблизости машина, однако беглый осмотр показал, что здесь не укрыть и трехколесный велосипед.

– Зря – потому что ее здесь нет?

– Потому что нам вообще не стоило браться за это дело.

Бабкин в изумлении уставился на друга.

Участие Сергея в каждом их расследовании, по его собственному убеждению, сводилось к то– му, чтобы работать добросовестной шестеренкой, хорошо, пусть даже поршнем или коленчатым валом, в то время как от Илюшина зависело, подавать ли топливо в этот механизм.

Он был источником энергии, вечным двигателем, материализованным в виде человеческой особи: пол мужской, рост метр семьдесят пять, волосы русые, внешний вид не соответствует паспортному возрасту. Вечный двигатель не может работать с перебоями.

Макар сделал неопределенный жест.

– Не знаю… Такое чувство, будто то, чем мы занимаемся, ни к чему хорошему не приведет.

Бывают же тайны, которые не надо разгадывать, а?

– Только не убийство.

– Не знаю… – повторил Илюшин. – Может, мне просто Красильщиков нравится.

– Ну, мне он, положим, тоже нравится.

– Это не помешает тебе отправить его в тюрьму. Так ведь?

– Преступник должен быть наказан, – внешне спокойно сказал Бабкин, совершенно не понимая, что нашло на Илюшина, но спохватился, что выражается каким-то казенным, нет, даже хуже, – плакатным языком, будто персонаж комикса: кудрявый мужчина в синих рейтузах и алых трусах.

– В смысле, ну, есть же закон.

Он вдруг рассердился и на себя, вынужденного в чем-то оправдываться, причем непонятно до конца, в чем именно, и на Илюшина, непринужденно поставившего его в идиотское положение, из которого он никак не может выпутаться и барахтается, словно щенок в луже.

– А у нас что, новая концепция? Плохих людей сажаем, хороших отпускаем? Они же хорошие! Как же их на зону! Так, нет?

Илюшин помолчал.