Слезы Магдалины

Утром Влад выбирался из квартиры на цыпочках: ни с Наденькой, ни с новым знакомым встречаться он не желал. Первая станет пилить, второй – допрашивать. А у Влада дела.

Алена одна и боится.

В нем целую вечность никто по-настоящему не нуждался. И это пробуждало к жизни.

Кто она? Влад знает ее?! Почему он раньше не подумал, что знает? И его сны – лишь память, которая пытается достучаться.

Но разве он что-то забывал?

Влад опомнился на стоянке. Серое поле, машины, охранник, замерший в почтительном отдалении. Ключи в руке.

Он вспомнил, что что-то забыл.

– С вами все в порядке? – Охранник таки решился подойти.

Нет. Не в порядке. Голова болит, и перед глазами мелькают крапчатые рубашки старой колоды. Это было! Ему гадали? Кто? Женщина, любившая носить несколько юбок, надевая одну поверх другой?

Еще серьги всплыли. Кольца из золота, старые, тяжелые. И кольцо к ним. Но кольцо ей велико.

Можно было подогнать по размеру.

Нельзя. Она тайком брала.

– Я врача вызову! Погодите!

Охранник убежал. Значит, Влад кричал? Похоже, безумие прогрессирует. И надо бы к врачу, но... Алена осталась одна. Он должен ехать.

А еще вспомнить, кто та женщина из снов.

Проснулся Димка от запаха кофе и духов. Аромат вызвал чихание, а чихание – острый приступ головной боли. А над ухом раздалось насмешливое:

– Вставай, алконавт несчастный.

Димыч, не успев удивиться, откуда взялась женщина, зарылся в подушки.

Чужие подушки. В винно-бордовых наволочках с золотистой крапинкой.

– Вставай, вставай! Господи, не хватало одного придурка на мою голову, как второй появился.

Вставать тяжело. До чего он вчера докатился? Сначала до водки. Потом был коньяк. Потом еще что-то, уже в такси и в квартире...

Прикрыв рукой глаза, он пытался защититься от слепящее-яркого света, в котором плыл хрупкий женский силуэт.

– А ты, – сказала незнакомка, поворачиваясь, – совсем не изменился.

– Надя. Можно Наденька. Или Надежда. Которая умирает последней, – она сидела на кухне, подперев щеку рукой, но и этот, прежде характерный жест не делал ее прежней. – Только я, друг Дима, выжила. Изменилась вот.

Стала такой, как они. Ухоженная, стильная, хищная. Неуловимо похожая на женщину в котиковой шубке. И на домашних тапочках каблуки, правда, протыкают они не кленовые листья, а толстый ковер, но ковру тоже бывает больно.

Ни к чему эти мысли.