Слезы Магдалины

– Алена, а Ален, – Танькин голос становится заискивающим. – Тебе ж бабка твоя говорила... ты ж сама умеешь! Верни его, а? Пожалуйста, Аленушка, солнышко. Ты же знаешь, как я люблю этого гада.

– Ты просто не хочешь! Ты мне завидуешь! Всегда завидовала... у тебя ничего нету, а у меня Мишка. Семья. Счастье! Правильно, что тебя убить хотят! Сдохни, ведьма!

– Аленушка, прости... прости меня, дуру... я ж теперь не понимаю, чего говорю. Больно-то как... если бы просто ушел, так нет, променял! Меня на эту шалаву променял! Скоро на развод подаст.

А пусть подает. Пусть пробует. Квартирку небось выцепить хочет. Только хвост ему собачий, а не квартирка! Не его она. Моя! Мамкой оставлена. Не отсудит ведь? Скажи, что не отсудит...

Голова болит. Тесно в ней воспоминаниям. Может, у Алены тоже амнезия?

Вот уж правда, сошлись два несчастья.

Она обернулась и вскрикнула: за спиной стоял Влад. Был он бледен, а взгляд блуждал по комнатушке. Он осторожно прикоснулся к волосам, тронул нос, губы. Положил ладонь на плечо – тяжелая – и сказал:

– Пожалуйста, не делай этого!

– Чего? – шепотом спросила Алена, едва сдерживаясь, чтобы не закричать.

Влад же приложил палец к губам и медленно развернулся. Он вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Из окна Алена видела, как он пересек улицу и скрылся в своем дворе. Следовать за Владом она не решилась.

Влада разбудил истошный крик:

– Убили! Убили! Ай божечки ж ты мой!

Орали с улицы, надрывно и с подвываниями, на которые окрестные собаки отзывались радостным лаем.

Вот к женскому голосу добавился другой, мужской и хриплый. Потом третий, тоже бабий, но молодой, звонкий, подхвативший причитания.

Влад выскочил из хаты. У соседнего дома уже собиралась жиденькая, разношерстная толпа.

– Убили стерву старую, – поделился с Владом небритый тип с желтыми зубами. – Давно напрашивалася, торгашка!

Сплюнул сквозь зубы, сунул в щербину между передними сигарету и, не дожидаясь вопроса, принялся излагать:

– Родную мать за деньгу не пожалела б. Вот и вышло-то.

Небось задолжал ктой-то крепенько...

От мужика пахло самогоном и навозом, распахнутая на груди фуфайка обнажала розовый батист рубашки, а синие джинсы тонули в широких халявах сапог.

– Дурень! – Баба, вынырнув из-за плеча, ухватила мужика под локоть. – Чешешь, чешешь языком, мелешь всякое... кто должен? Никто никому не должен!

Хитрые глазки, острый носик, узкий лоб под вязаной короной шапки. Мужик было заспорил:

Но получил тычок в брюхо и заткнулся.