Слезы Магдалины

Ибо он – судия справедливый, он не даст уйти, не покаявшись.

И когда она назвала его имя, человек ударил. Снова хрустнуло, и хлюпнуло, и брызнуло в стороны грязью. А старуха, выгнувшись дугой, засучила ногами, пуская по ковровой дорожке волны. Добивать не стал, присев рядом, зашептал молитву.

Ночь Алена провела у Владовой постели. Мишка уехал вместе с врачом, оставил продуктов, денег и совет плюнуть на все и вернуться в город.

Алена согласилась. Вернется. Но потом. Когда Влад выздоровеет. Он же спал и говорил во сне.

Оправдывался. Упрекал. Умолял. Звал. А потом замолчал, и тогда стало по-настоящему страшно.

Трижды звонил его телефон, но Алена не решилась поднять трубку. Имя «Наденька», вспыхнувшее на экране, вызвало обиду. Пускай бы эта Наденька сейчас и сидела у постели, прислушиваясь к дыханию и терзаясь вопросами.

К полуночи Алена вдруг вспомнила про подругу, некоторое время ходила, сжимая телефон в руке, и гадала: удобно ли будет позвонить сейчас. А потом все-таки решилась.

– Алька? – Танькин голос звенел обидой.

 – Алька... он...

– Он мне сказал, что вы разъехались. Временно.

Алена представила лицо подруги, распухшее от слез. Сигарету в губах. Палец с белой полоской – следом от обручального кольца. Его Танька швырнула на пол, не глядя.

А потом передумает и станет искать, и материть негодяя Мишку.

– Временно? Да глаза б мои эту скотину не видели! Временно... врал мне! С самого начала врал! Говорил, что на работе... я верила. Дура, правда?

Всхлипы и хрипы. Танькин нос-картошка, налитый краснотой.

В школе она жутко стеснялась, а в универе носилась с мыслью о ринопластике. Потом встретила Мишку и успокоилась. Зачем меняться, если ты и так принцесса?

И что делать, если дали отставку?

– Он, когда мы тебя привезли, уехал... я сначала думала, что это ты... прости, Алька! Прости!

Во второй руке у нее бокал с красным-густым-псевдофранцузским. Танька любит такое, ведется на латиницу на этикетке. Но сейчас ей все равно, что пить.

– А потом... я их увидела. Его и эту с.

..

Собачий лай за окном, визг и снова тишина, только Танькины всхлипы и горе, просочившееся сквозь трубку, смешавшееся с другим.

– Красавица. Высокая. Грудастая. Чернявая. Тварь! Ведьма! Она его приворожила... я знаю, он бы меня не разлюбил! А он разлюбил. Значит, приворожила. Скажи, Алена?

Молчит. Алена не верит в гадания, но вспоминает бабку, к которой бесконечной вереницей шли женщины. За чудом, за надеждой, за шансом на любовь, пусть бы и краденую.