Слезы Магдалины

– Надька сказала, что у тебя серия, – лапа сгребла фотографии со стола. Снимки замелькали в корявых пальцах, словно карты в руках гадалки. – И что ты сам хочешь остановить этого психа. И я хочу. Мы будем хотеть вместе. Ты не стесняйся, говори. Чем смогу – подмогу. Только уж и ты постарайся, лады?..

– Так что, паря, договорились? Скажешь имечко?

Димыч вскочил, готовясь ответить ударом на удар, но лысый лишь хмыкнул. Он ушел спокойно и с достоинством, как уходил бы дьявол, уверенный, что обязательно вернется.

– Черт! – Димыч сгреб снимки в ящик стола.

 – Черт, черт, черт... Надька, куда ты лезешь? А я куда?

Ответа не было, а время улетало.

Человек снова крался.

Центральная улица – благо, фонари давным-давно ослепли. Дома рядком. Нужный за забором. Штакетины-копья и пустые банки на них словно головы поверженных врагов. Калитка. Нащупать запор удается не сразу – руки дрожат. Но человек справляется и с запором, и со страхом. И даже не вздрагивает, когда под ноги ныряет рычащий ком шерсти. Собака мелкая, хватает одного удара битой, чтобы рычание перешло в визг.

И второго, чтобы визг смолк.

– Кто там? – она все-таки услышала.

Со скрипом открылась дверь, выплескивая на порог прямоугольник света. И черный громоздкий силуэт, в котором ничего человеческого. Широк, длиннорук и рогат, хотя он знает, что рога лишь отражение хвостов косынки, но все равно пугается, бормочет:

А еще молится, чтобы старуха вышла. Но она тоже чует и топчется на пороге, подслеповато щурясь в темноту.

– Рыжик! Рыжик! Ходь сюды.

Рыжик молчит, и человек, осмелев, подходит ближе. Последние шаги и вовсе бегом. Плевать, что под подошвами хрустят глиняные черепки.

В последний миг старуха отпрянула, попыталась скрыться в доме. Дверь дернула, но он успел раньше. Попал не по голове, как планировал, – по длинным цепким пальцам, которые хрустнули совсем как черепки.

Заголосила. Заслонилась руками. Поползла.

Теперь он не торопился. Страх ушел, осталась ненависть. Эта старая стерва тоже виновата! Они все здесь виноваты.

Кто судил? Он судил! Господа именем, правом крови. И много лет спустя был судия явлен, пред которым все равны. И дано ему будет решать и миловать. И разделять овец от козлищ, и спасать, когда спасение возможно.

Он наступал, и старуха в ужасе смолкла, уставилась снизу вверх бельмами безумных глаз.

– Ты же... я же... молочком тебя... приглядывала... я... я бы молчала... молчала... никому...

Бормочет, выкупает словами секунды жизни. А он слушает.