Конечно мокрые, я ревела часа два, наверное, не меньше. У меня и подушка вся мокрая, пришлось на соседнюю перелечь. Перелегла, а там бабуля. — Что ж ты мне сердце рвешь?
— Это все он, — бормочу, утыкаясь бабуле в грудь, — Данилевский! Это он меня доводит. Специально надо мной издевается.
— Он твой муж, глупая, — голос бабули становится строгим и даже немного сердитым, — стал бы он жениться, только чтобы тебя изводить? Ты все придумываешь, Мартуся!
— Ничего не придумываю, — всхлипываю, — он сам сказал, что он договорной муж.
Разве настоящие мужья такие?
— А чем он тебе не подходит? — удивляется бабуля с некоторой обидой. — Какой тебе еще нужен?
— Такой, как он… только не такой! — отвечаю и опять реву.
Бабуля как будто сама сейчас расплачется.
— Ну перестань, Мартуся, хватит реветь, лучше скажи, что он не так делает?
— Я ему совсем не интересна, ба! То, что внутри меня, не интересно. Он на меня смотрит как на резиновую куклу из секс-шопа. Которая иногда может говорить, и то ерунду всякую, с которой он ржет.
А я не могу так, без любви! Я хочу, чтобы он меня любил, а я его.
С опозданием соображаю, что при бабуле не стоит упоминать секс-шоп, но она похоже за последнее время стала довольно продвинутой.
— Глупости какие, — сердится бабуля, — не ржет он. Это он от умиления, что ты такая у меня забавная. В смысле у него, а не у меня. Он самый обычный мужчина. Всем мужчинам нужен секс, а твоего от тебя и вовсе кроет. Он пока тебя не видит, хоть как-то справляется, а как ты рядом, все.
Шоры падают, и он соображать перестает. Нравишься ты ему, дурочка! Ты мне скажи, он тебе нравится?
— Очень нравится, бабуля, — я даже захлебываюсь, — не представляешь, как нравится.
— Ну, уже что-то, — мурлычет бабуля. — А что тебе в нем нравится?
— Он красивый, — начинаю перечислять и сдуваюсь. Тяну неуверенно: — Такой весь мужественный…
Не могу даже бабуле признаться, что меня к нему со страшной силой тянет, и дело не в красоте. Что-то в нем такое есть, от чего у меня ноги подламываются и мозги плывут.
Но что, сформулировать не могу.
— Видишь, — удовлетворенно заключает бабуля, — ты сама не особо горишь желанием ему внутрь заглянуть. И тоже на внешнее смотришь.
Пристыженно замолкаю и прячу лицо у нее на груди. Вот только что-то груди совсем нет, как будто усохла моя бабуля, раньше мягкая была, как булочка, а сейчас твердая как камень. На Данилевского похожа. Я ему когда в грудь упираюсь, точно такие же ощущения.
