Надо уходить, пока не заметили, но вместо этого я, задерживая дыхание и боясь даже пикнуть, подступила ближе к окну, из которого лился приглушенный свет, и осторожно заглянула внутрь. Сердце грохотало так громко, что оставалось только удивляться, как его не слышит парочка, устроившаяся в широком кресле.
Хельм сидел, привалившись к спинке, а на коленях, лицом к нему устроилась Марьяна, в одной коротенькой ночной сорочке, ничего не скрывающей от посторонних взглядов. Рубашка на джине была небрежно расстегнула, и лекарка, ничуть не смущаясь, водила пальцем по широкой груди, в то время как его руки сминали девичью талию.
Они были так заняты друг другом, что не заметили, как я тихой тенью скользнула от окна. Отступила во мрак, попятилась и, едва не споткнувшись, юркнула за угол дома.
В груди так давило, что не вдохнуть. Больно. Словно мильган оплел меня своими щупальцами и рвет тело в клочья. Зато теперь я поняла, и причину частых дежурств, и о какой жалости говорила Марьяна в бане, и почему я его не интересовала.
На глаза навернулись слезы. Дикие, злые, полные обиды и ревности.
Я развернулась, подхватила подол и со всех ног побежала домой, мечтая оказаться как можно дальше от этого проклятого окна, и парочки, которой нет до меня никакого дела.
Ворвавшись в комнату, я плюхнулась на кровать, ткнулась лицом в подушку и заревела. Громко, в голос, с всхлипами и завываниями.
Столько лет прожила, и даже не догадывалась, что может быть так больно из-за другого человека.
Мне хотелось кричать, что он гад, сволочь, мерзавец… Но ведь это не так…
Хельм никогда ничего мне не обещал, не пудрил мозги, да и вообще вел себя максимально отстраненно, так что даже при огромном желании нельзя в его отношении ко мне нельзя было найти ничего личного и предосудительного, никаких намеков или обещаний.
Тогда почему душу нестерпимо крутило от разочарования и душило чувство, будто меня предали?
Глава 9
Этой ночью сон не желал принимать меня в свои спасительные объятия.
Темная душная дрема подступала, но раз за разом я вываливалась из нее в реальность, потому что память рисовала одну и ту же картинку — Хельм на кресле, и Марьяна у него на руках.
Мне было плохо. Внутри одновременно бушевало пламя и завывал лютый холод. Душа стонала, дрожала, покрывалась мелкими трещинами, грозя разлететься на осколки, и собственное бессилие придавливало к кровати.
Его смех все так же звучал в ушах, вспарывая на живую, впивая острыми иглами.
