Смола

Роальд почувствовал, что этот вопрос ее беспокоит, и быстро сменил тему, рассказав ей, как поживает хозяин бюро ритуальных услуг и по-прежнему ли его мучает подагра.

Вскоре очередь удивляться дошла и до Роальда. Как-то раз он обнаружил, что к ним залез вор, и даже понял, как он это сделал. Но от этого происходящее не стало менее странным.

Ночью со мной всегда был Карл. Хорошо, что у меня была компания, ведь папа теперь оставался дома. Он говорил, что ему нужно присматривать за домом, вещами и мамой, и теперь настала моя очередь позаботиться обо всем остальном.

Я не говорила папе, что Карл ходил со мной. Ведь он считал, что я со всем должна была справляться сама.

Карл во всем был не похож на меня. Или не хотел быть таким, как я. Например, он не хотел бояться: людей, которые не жили на Ховедет, или того, что не найдет достаточно вещей для папы и еды для мамы; он не боялся шуметь или того, что его могут найти; не боялся выходить на улицу при свете дня, и того, что прячется в темноте. Об этом он рассказывал только мне.

Все же он иногда грустил.

Он злился на маму, потому что она слишком много ела и слишком мало двигалась, отчего стала такой огромной, что мы с ним даже задумались, а не треснет ли от ее веса пол. В спальне и так было много вещей, а среди них – еще и мама. Я знаю, что после смерти дедушки папа спал в белой комнате, чтобы у мамы было больше места в их двуспальной кровати, поскольку она теперь постоянно там лежала.

Внутри мамы еда как будто бы распухала. Она сама говорила, что еда не выходит из нее нужным образом, но все равно просила добавки.

Это страшно раздражало Карла. Но и расстраивало тоже, ведь наша мама была самой лучшей мамой в мире, а когда-то она была красивее всех на свете, ну или по крайней мере – на острове. А теперь вся ее красота утонула в тонне жира, из которой выглядывали только глаза, но и они уже не светились так, как на папином рисунке. Я думала, что красота и блеск ее глаз спрятались в ее животе вместе со словами, которые она не могла произнести, и просто ждали освобождения. Но ведь нельзя же просто взять и разрезать живот своей маме, правда?

Иногда мы с Карлом говорили об этом. Мы размышляли, можно ли вырезать дырку в животе и вытащить оттуда все лишнее, чтобы освободить ее от всего того, что ей мешает. Так она снова стала бы прежней. Правда, мы не были уверены в том, что можно разрезать кого-то живого, не сделав его мертвым. Мы ведь совсем не хотели, чтобы мама умерла. И чтобы ей было больно, мы тоже не хотели.