Смола

Роальд презирал себя за то, что так ненавидел его.

От отчаяния Роальд решил жениться на своей работе. Но и эти отношения не были удачными. Все же в них было одно преимущество – время пролетало незаметно. Оно просто тонуло в груде книг для подготовки к урокам, проверке домашних заданий, собраниях и болтовне о новом доме директора и романе двух его коллег.

Со временем рана стала заживать.

Если бы он мог вдохнуть полной грудью, то рана бы покрылась коркой и отвалилась. Он был в этом уверен. И именно это мучило его. Ему не хватало воздуха.

Какого-то другого воздуха; не того, что был в классе или в городе. Этот воздух был полон дыма и бесконечных дел; он затаптывал Роальда в асфальт, заставляя его каждый день волочиться на четвертый этаж с пакетами. Его мучили угрызения совести: он стыдился того, что снова купил сигареты и виски и что ни одну из этих красавиц он так и не решился пригласить к себе и снять с нее платье. Он начал думать о том времени, которое он упустил, о вкусной еде, которую не научился готовить, об интересных книгах, которые не прочитал, о снах, которые уже не помнил. Словно все вдруг стало ничем. Было только одно решение.

Седой бородатый паромщик искоса поглядывал на Роальда после того, как тот отказался от обратного билета. Он внимательно посмотрел на набитую битком машину: с сумками, комнатным растением, книгами и потертой этажеркой. На переднем сиденье стоял ящик с транзисторным радио и стопкой кассет. Интересно, что подумал паромщик о водителе? Решил, наверное, что перед ним пропащий горожанин (коим он и являлся).

Вслух паромщик ничего не сказал. Он просто взял деньги и сложил их в черную поясную сумку, после чего одной рукой указал Роальду на свободное место, а второй – махнул рукой следующему водителю, чтобы тот проезжал. Когда новый владелец трактира заехал на борт в своей «Симке», ржаво-красные металлические плиты палубы задрожали.

Один на один с природой, глядя вдаль на широкие поля, Роальд стал приходить в себя. Теплый островной воздух пронизывал его насквозь, словно все небо вдруг умещалось в его легких и расширяло их.

Запах моря вскоре проник так глубоко, что всколыхнул давно забытые им ощущения – невесомые словно перышко кусочки воспоминаний: вот он едет по деревне на велосипеде, на лугу пасутся коровы, кто-то бросает в море камешки, оставляя круги на воде, а кто-то жарит свежепойманную рыбу под лучами вечернего солнца.

Он лежал в поле ячменя и обжигающе-красного мака, смотря на небо и вдыхая их пряный аромат.