Снежить

Оставалось верить психологу и надеяться на дыхательные упражнения и прочие медитации. Дыхательные упражнения казались вполне уместными в полумраке дорогого врачебного кабинета, но теряли всякий практический смысл на борту самолета, где напрочь отсутствовала всякая приватность. Оставался алкоголь!

Веселов бы и сейчас того… приложился! Он не сомневался, что на борту этого роскошного самолета найдется все самое необходимое для лечения, но экспедиция, но Вероника… Придется потерпеть. Ну, как-нибудь! Сцепить зубы и потерпеть!

Знал бы он, что ждет впереди, напился бы сразу, еще на земле.

И плевать на все! Но он не знал, он закрыл глаза и, кажется, даже задремал, поэтому, когда самолет внезапно тряхнуло и швырнуло в воздушную яму, оказался не готов. Остатков мужества и силы воли хватило лишь на то, чтобы не заорать. Вмиг вспотевшими ладонями Веселов вцепился в подлокотники кресла и открыл глаза. У него еще была надежда, что это банальная болтанка, какие пару раз случались даже на его веку, но надежда разбилась вдрызг, стоило только увидеть напряженное лицо Чернова. Чернов не паниковал, но вот эта его сосредоточенность о многом говорила. И истерично подмигивающий свет в салоне тоже о многом говорил. А еще то, что творилось за бортом…

За бортом творилось светопреставление. По крайней мере, Веселову так показалось, когда он решился посмотреть в иллюминатор. Когда оно началось? Сколько они вообще летят? Когда он оказывался между небом и землей, у него напрочь исчезало чувство времени.

У модного психолога имелось объяснение и этому факту, но Веселов забыл. Он враз забыл все, чему его учили в полумраке дорогого врачебного кабинета. Страх, первобытный ужас, уже поднял свою треугольную голову, и где-то в животе у Веселова начали свиваться в тугой клубок змеиные кольца безысходности. Хотелось вскочить и заорать во все горло:

Ему даже показалось, что этот вопль помог хотя бы на время отсрочить катастрофу, но его опередили.

По салону, заглушая успокаивающее, но не слишком убедительное бормотание динамика, пронесся полный отчаяния и боли крик. Не его, Веселова, вопль, а кого-то другого.

Это было так неожиданно, что собственный страх отступил, и змеиный клубок в животе замер, затаился.

– Вадим! Вадим, помоги мне! – Голос показался Веселову смутно знаком, но во всей этой свистопляске и тряске он никак не мог узнать говорившего.