И Церковь хочет убедиться, что их не ведут по ложному пути.
У меня перед глазами встают картины распятий, я вижу мучеников, сжигаемых на кострах.
– Мэрайя, при нас нет фотокамер, – говорит отец Макреди. – Мы не будем на всю страну рассказывать о том, какие хлопья Вера ела сегодня утром. Мы просто хотим немного побеседовать с ней.
Вера встает и берет меня за руку:
– Мама, все хорошо. Правда.
Я смотрю на дочь, потом на священников.
– Тридцать минут, – говорю я твердо и, скрестив руки на груди, сажусь рядом с Верой, чтобы наблюдать за ходом беседы.
Отец Рурк со своими анкетами и чернильными пятнами мог бы спокойно уехать домой первым же поездом. И без всякого компьютерного анализа понятно, что Вера Уайт не утратила связи с реальностью и никакого психоза у нее нет.
Рурк бросает взгляд на отца Макреди: тот выуживает из расписной вазочки с «Эм-энд-эмс», стоящей на журнальном столике, желтые конфетки и отправляет их в рот. У матери девочки за двадцать минут ни один мускул на лице не дрогнул.
Рурк в замешательстве. Вера не только психически здорова, но и совершенно не производит впечатления ребенка, глубоко погруженного в религию. Недавно Рурка отправляли в Плимут к одной визионерке, так она, не закрывая рта, болтала о том, что поведал ей Господь. А Вера Уайт вообще почти ничего не говорит.
Решив сменить тактику, Рурк достает из кармана четки и начинает рассеянно их перебирать.
– Ух ты! – восхищается Вера, глядя на полированные бусины. – Красивые!
– Хочешь посмотреть?
Кивнув, она берет четки и надевает на шею, как ожерелье.
– Их так носят?
– Нет. Они для того, чтобы молиться Богу. – Встретив Верин непонимающий взгляд, отец Рурк объясняет на примере: – «Отец наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…»
Вера, смеясь, прерывает его:
– А вот и неправильно!
– Что – неправильно?
Девочка закатывает глаза:
– Бог – это мать.
– Прости, что?
– Леди. Бог – леди.
Лицо Рурка багровеет. Бог – женщина? Ну уж нет! Священник поворачивается к миссис Уайт: та приподнимает брови и пожимает плечами.
А отец Макреди – сама невинность.
– Ой! – говорит он. – Кажется, я забыл об этом упомянуть?
Поздно вечером, в начале одиннадцатого, раздается звонок в дверь. Надеясь, что Вера не проснется, я бегу вниз и открываю. На пороге стоит Колин.
Выглядит он ужасно: волосы с одного бока примяты, как будто он на них лежал, плащ жеваный, глаза красные от недосыпания. Губы сердито сжаты в тонкую прямую линию.
