— Ну и почему ты ничего не рассказала мне?"
"Завольский брезгливо отталкивает стакан к краю и когда тот с грохотом разбивается в дребезги, официантка тут же приносит новый, выметая осколки со скоростью звука. Видимо здесь к такому уже привыкли.
Но важен даже не этот акт показательной безнаказанности, которым старый шакал тычет мне в лицо: «Я могу точно так же проломить тебе башку, и вся здешняя братия поможет мне закапывать твой труп». Он так же дает мне время придумать себе оправдание. Как будто нарочно к этому подталкивает.
Зачем? Потому что правда будет обозначать, что во всем его окружении я была единственной, кто подумал о семье?
— Я знала, что тогда пострадает Андрей, — говорю то, что в этой ситуации кажется наиболее правильным. — Хотела дать ему возможность выйти из-под удара.
— Чтобы они вдвоем с мамашей меня наебали? — как-то почти беззаботно хмыкает Завольский.
— Если честно, я надеялась что-то придумать, чтобы нейтрализовать Марию Юлиановну. Не думала, что она будет действовать так быстро.
Она же знала, что подставит Андрея. Я просто хотела, чтобы вся эта ситуация… не знаю… вы же и так на ножах с Андреем. — Я корчу разочарование человека, которому до покорения Эвереста не хватило одного, последнего шага. — Я попыталась дать вам подсказку, что мать его шантажирует, но…
— Мать? — Завольский старается скрыть удивление, но я успеваю заметить, как жиденькие брови на секунду подскакивают к его лбу. Ему нужно приложить усилия, чтобы вернуть их на место.
— Ты думала, что это моя старая корова…?
Он осекается, закрывает рот и снова пьет.
А я мысленно ставлю себе «плюсик» за первый маленький триумф.
Пусть старый боров думает, что я была уверена, что за шантажистом стоит его бывшая.
— Я предположила, что это она, — пожимаю плечами, как будто эта аксиома не требует доказательств. — Она шантажировала Андрея и ему пришлось сделать, как она хочет. Вы же знаете, как Мария Юлиановна умеет на него влиять.
Андрей никогда не сделал бы то, что сделал, просто так. Он всегда очень боялся вас разочаровать.
Завольский громко матерится, пьет, снова матерится.
А я мысленно замираю, надеясь, что хотя бы отчасти отвела от себя подозрение.
— А твой отец? — неожиданно, как гром среди ясного неба, звучит вопрос Завольского.
Мои внутренности холодеют, моментально сворачивают в обледенелый комок, тяжесть которого намертво приколачивает меня к стулу.
