Я откидываюсь на спинку стула, широко улыбаюсь и с видом, к которому он точно не сможет прикопаться, говорю:
— Спокойно, Сергей, это была просто шутка. Мы же именно этим тут занимаемся — обмениваемся остротами, упражняемся в словесный пинг-понг. Или я что-то не так поняла и все по-взрослому? — Прищелкиваю языком, заслуженно наслаждаясь тем, как Наратов оказывается заложником им же инициированого разговора.
— Просто шутки, конечно. — Сергей натянуто улыбается. Но вместо того, чтобы нажать на тормоза и вовремя остановиться, вдруг резко подается вперед и шипя мне в лицо, спрашивает: — Откуда ты блять все это узнала?! Илона не делится таким даже с близкими подругами!
Чтобы избавить себя от его навязанной «близости», отклоняюсь на стуле, а потом и вовсе разворачиваюсь коленями наружу, давая понять, что готова уйти в любой момент.
Может, хотя бы это удержит его от резких движений в мой адрес.
— Ты понятия не имеешь, о чем разговаривают женщины, когда у них есть пара бутылок «Просекко» и хотя бы одна наболевшая проблема.
— Ты ни хрена Илоне не подружка!
— Илоне — нет, но знаешь же, как говорят: что знает это — это секрет, а что знают двое, — разводу руками, — знают все. Если тебе станет от этого легче, то я не копалась в твоем грязном нижнем белье. Не могу придумать ни одну разумную причину, по которой мне это было бы нужно, а тем более — интересно.
Я не люблю врать. Раньше не любила, потому что не умела и потому что меня воспитали с мыслью, что любая ложь рано или поздно всплывет наружу.
Отец любил повторять, что однажды разоблаченное вранье станет пожизненным грязным пятном на репутации.
Сейчас я умею врать, без преувеличения, как мало кто умеет, потому что у меня был хороший учитель Данте, и он научил меня делать это филигранно (правда, сам он всегда видел меня насквозь). Но даже сейчас я предпочитаю прибегать к вранью только в тех случаях, когда это сулит мне значительный профит или когда ложь может избавить от проблем, или даже спасти жизнь.
Не припоминаю случая, когда получала бы удовольствие от вранья.
Но сейчас я буквально кайфую, потому что тупое выражение лица Сергея — особенный вид «лакомства» для моих отравленных местью эмоциональных рецепторов. Бедолага тужится, изо всех сил пытается разглядеть во мне признаки блефа ли доказательства того, что я действительно говорю правду. Хочет зацепиться хоть за что-то, что. Но мое лицо абсолютно ничего не выражает.
