— Если Валерия Гарина жива — почему за шесть лет она ни разу никак не дала о себе знать?
— Жива?! — Сергей запрокидывает голову и издает громкие каркающие звуки — именно так в его исполнении звучит издевательский триумфальный смех. — Ее вещи нашли в море, Лера. Она просто не могла бы выжить, даже если бы очень хотела и прилагала для этого усилия.
— Почему?
— Потому что свиные туши весом больше центнера, не умеют плавать. — И Наратов снова «каркает», довольный собственной, как ему кажется, удачной черной шуткой.
Мой вес был восемьдесят шесть килограмм.
При росте метр шестьдесят это много, но свиной тушей я никогда не выглядела! И плавала всегда отлично, уж точно получше этой самовлюбленной твари, который боялся заплывать дальше того места, где уже не мог безопасно достать ногами до дна.
Моя злость моментально достигает высшей отметки, и даже больше."
"Мозги тут же становятся на место, возвращается слух, нюх и зрение. Мои глаза снова прекрасно видят, кто передо мной и что бояться мне совершенно нечего.
Самый страшный враг любого человека — слепая вера в собственную избранность и безнаказанность. Пока Наратов уверен, что поймал бога за бороду и его никто никогда не прижмет к ногтю, потому что он всех просчитал и переиграл — мне точно нечего опасаться. Он настолько в себе уверен, что я поддаюсь зудящему импульсу, делаю шаг к нему навстречу и острожным веселым шепотом интересуюсь:
— А вдруг я и правда та самая Валерия Гарина?
Наратов пользуется ситуацией и становится впритык, буквально размазывая себя по моему телу, как жирное масло восьмидесяти семи процентной самовлюбленности.
Снова лапает взглядом, снова как будто забирается мне в трусы и своими короткими пальцами со странно вспухшими фалангами.
— Деточка, ты просто никак не можешь быть Валерией Гариной, потому что я имел печальный опыт трахать ее целый год, и, поверь — я ни за что бы вас не перепутал.
Я вспоминаю, что в сумке у меня связка ключей и одним из них — тонким, длинным и острым, похожим на гвоздь, я могу запросто выколоть ему глаз.
Это точно принесет мне незабываемое облегчение и моральный экстаз, жаль, что только временный. А я хочу, чтобы Наратов мучился всю свою сраную долгую, бесконечно долгую жизнь. Чтобы каждый день до самой смерти испытывал нечеловеческие муки. Значит, придется потерпеть еще немного.
— Ну вот видишь, — моментально переключаюсь в режим хладнокровной суки, отступаю от Сергея, а когда он пытается догнать меня — взглядом черчу между нами невидимую черту.
