Одновременно слышу, как она просит Стасю не плакать и даже как будто извиняется.
— Поговорим об этом, когда ты протрезвеешь.
Но я все-таки позволяю себе выдохнуть — как минимум Марина переключила внимание и вспомнила про дочь. Значит, хотя бы какое-то время здоровью девочки ничего не будет угрожать, хотя шансов, что через секунду ее мать снова слетит с катушек, все равно довольно много.
Мне нужно заговорить ей зубы, заставить быть в фокусе на происходящем здесь и сейчас, чтобы она снова не нырнула в свое горе.
Мне прекрасно знакомо это чувство, когда настолько больно, что в какой-то момент состояние вне этой боли кажется чем-то чужеродным и неправильным. Когда собственные страдания оказываются единственным, что связывает с любимым человеком. Когда избавиться от этого одновременно и хочется, и очень страшно, потому что запретить себе лить слезы по предателю — значит, пойти в новую жизнь с полным понимаем того, что его рядом больше не будет. Никогда. Никак. И даже если вдруг однажды он воскреснет на пороге, стоя на коленях с кольцом и цветами… ему придется сказать «нет».
— Я уже почти подъезжаю, — вру Марине, потому что, судя по пейзажу мелькающих в окне домов, ехать нам еще минут двадцать. Как назло — ни одного «зеленого» светофора, но Миша так умело лавирует разными двориками и окольными дорогами, что хотя бы не приходится торчать в пробках. Ей богу, если бы не растущий внутри меня маленький «чужой», я пересела бы на велик до самой зимы.
— Купила торт и умираю — так хочу кофе. У тебя есть? Только хороший, не растворимый.
— А как же тонус, беременность и все такое? — хмыкает Марина, но я слышу звук открывающихся на заднем фоне ящиков и шум посуды.
— Я не претендую на звание Мать года, — говорю совершенно искренне, потому что до сих пор не имею ясного и четкого представления, какой будет моя жизнь с появлением ребенка. Зато отлично представляю, какой она станет через несколько дней, когда вернется жирный боров и попытается вытурить меня из правления.
Черт, мне нужно подумать о том, как выманить у Наратова завещание до того, как я предоставлю Новаку его агонирующую скукожившуюся от страха тушку. А вместо этого должна разбираться с детьми, чужими тараканами и мужиками. Последнего в моем списке вообще не должно быть. Уж точно не в таком контексте.
— У меня есть хорошая арабика, — с едва заметным триумфом в голосе говорит Марина. — Вообще без горечи.
