Солнце и луна

– Хотелось бы мне знать, что с вами будет дальше… – продолжал Хью почти шепотом, скользя взглядом по вырезу ее платья.

Девушка открыла глаза и встретила его взгляд, словно полный сияния в наступающих сумерках. Можно было бы назвать это сияние нежностью, но нежность совсем не подходила к образу Хью.

– Гусеница превращается в бабочку только тогда, когда покидает свой уютный кокон и становится частью большого мира.

Он приподнял ее лицо за подбородок. Филиппа опомнилась и вырвалась.

– Почему вы себя так ведете?

– А что, нужна причина?

– Причина нужна для всего! – резко заметила девушка и отошла на шаг в сторону.

С минуту Хью молча ее разглядывал с таким видом, словно пытался решить трудную задачу.

– Мои прикосновения вам неприятны?

Неприятны? От них кровь закипает в жилах, дыхание пресекается, и сердце готово выпорхнуть из груди! К чему бы все это привело, будь она другой – такой, какой ее считают в Оксфорде? Будь она Элоизой по-настоящему, непритворно?

– Не то чтобы неприятны, просто… какой в них смысл?

– Смысл? – повторил Хью с усмешкой, прислоняясь к тому же стволу, что недавно она.

Да он хочет вывести ее из терпения, только и всего!

– Мы не животные, – сказала Филиппа, чувствуя, что ее чопорный тон звучит фальшиво.

– Люди хотят прикасаться друг к другу по той же простой причине – в поисках утешения, ласки или утоления потребностей плоти.

Филиппа предпочла бы не слышать слов «вожделение» и «потребности плоти» из мужских уст. А вот Элоиза, должно быть, и бровью не повела бы в таком случае!

– Тогда возникает вопрос: как относитесь к браку вы, сэр Хью?

– Как к способу иметь законных детей и передавать в наследство землю.

– Значит, получив Уэксфорд, вы тут же женитесь?

– А с чего вы взяли, что я его получу?

– Ну, есть же шанс, что сюзерен вашего отца дарует его вам.

– Тогда я откажусь от подарка.

Филиппа была настолько потрясена, что потеряла дар речи. Чтобы кто-то добровольно отказался от земель!..

– Вы не примете во владение одно из лучших поместий Англии?!

– В лучшем поместье Англии прошли худшие годы моей жизни! – отрезал Хью.