Солнце и луна

 – Ноги моей там больше не будет!

– Но вы перворожденный… нет, единственный сын! Ваш долг – оставить Уэксфорд за своей семьей! Что касается брака, ваш долг – продолжить род и…

– Долг? Какого черта вам вздумалось читать мне лекцию о долге? К вашему сведению, миледи – хотя это вас и не касается, – я в долгу только перед самим собой. По мне – пусть Уэксфорд катится ко всем чертям и мой род вместе с ним! Не хватало только ради куска земли связать себя с кем-то в юбке на все оставшиеся годы!

– Значит, от вас никакого толку ни по части нежных чувств, ни по части брака.

Все, на что вы пригодны, – это совокупляться ради удовольствия!

– Вы ни в грош не ставите брак и говорите, что ни разу не были влюблены. В таком случае ради чего совокупляетесь вы, если не ради удовольствия?

Стало быть, Хью Уэксфорд слышал о ней все, что только можно было услышать! Но он не вполне этому поверил – сомнение можно было без труда прочесть в его глазах. Уж слишком не подходила такая свобода нравов к образу чопорной школярки. Возможно, весь этот разговор был очередным трюком с целью испытать ее, докопаться до истины!

– Я первая спросила!

Повисло молчание.

С наступлением сумерек под деревьями стало почти темно. Хью, казалось, обдумывал, почему он так и не услышал вызывающей отповеди или оправданий.

– Если вам кажется, миледи, что совокупление ради удовольствия – низкий поступок, то вы плохо подбирали себе партнеров, – сказал он, наконец.

– Правда? – Девушка не удержалась от нервного смешка.

– Правда. – Он отстранился от ствола так внезапно, что она не успела сделать шаг назад.

 – Поцелую, например, придает сладость не чувство, а желание, которое в него вложено.

Он слегка сжал ей голову своими громадными ладонями, запрокинул и прижался к ее губам всем ртом, не обращая внимания на невольно вырвавшийся у девушки возглас протеста. Филиппа уперлась ладонями в каменные мышцы груди Хью и толкнула его изо всех сил, но тот этого даже не заметил. Губы у него были горячие, чуть влажные и куда более нежные, чем она себе воображала.

Они двигались так требовательно и жадно, словно собирались поглотить ее, вобрать в себя – и при этом медленно – о, как медленно, как будто пили ее и не могли насытиться. Филиппа встрепенулась еще раз и затихла, позволив себе погрузиться в происходящее, как в лихорадочный, опьяняющий сон.

Как только она перестала биться, Хью отвел руки. Одна из них зарылась в волосы, другая обвила талию, прижимая ее к себе ближе и чуть ли не отрывая от земли.