А наше знакомство… — она помедлила, — все просто: ваш сын ограбил меня в вагоне.
Михаил удивленно уставился на невесту: он не понимал, куда ведет Сонька.
— Вам понравилось, как Михель проделал это, и вы влюбились? — продолжал ерничать отец.
— Нет, — девушка не обращала внимания на иронию, — я вошла в его положение. Когда человека отвергают, он готов на крайности.
— То есть вы протянули ему руку помощи?
— А что оставалось делать, если он одинок и неприкаян? Родители отказались от него, общество презирает и преследует.
У него нет иного выхода, кроме как грабить. И я решила принять Мишу в свою жизнь. К тому же он мне интересен как мужчина.
Мать молчала и тихонько плакала."
"— Слишком все красиво, чтобы было похоже на правду, — заметил отец. — Судя по произношению, вы не русская?
— Я еврейка.
— Я не это имел в виду, вы не из России?
— Я родилась в Польше.
— Родители?
— Их убили. Во время погрома. Вы ведь знаете, что в Польше случаются погромы?
— К сожалению, да. То есть вы сирота?
— Увы.
— Может, девушка желает чего-нибудь испить? — обратилась к Блювштейну-старшему жена.
Тот перевел на девушку вопросительный взгляд, она кивнула.
— Если не сложно, чай.
— Кстати, сын тоже не против, — заметил Михаил.
Мать удалилась, и в комнате на какое-то время повисла тишина.
— Могу я сесть за инструмент? — неожиданно спросила Сонька отца. — Я давно не музицировала.
— С такими-то ногтями? — ухмыльнулся тот.
— Ничего, мне они не помеха!
Девушка грациозно подошла к роялю, уселась на стульчик, откинула крышку.
Пальцы ее коснулись клавиш, и комната наполнилась чарующей музыкой Шопена. Мать замерла на пороге с подносом, отец смотрел на красивую девушку за роялем с недоверием и уважением, Михаил же просто врос в кресло от подобного сюрприза.
Сонька закончила играть, повернулась к присутствующим, очаровательно улыбнулась и обратилась к мрачному отцу:
— Вы правы, господин Блювштейн, из-за ногтей играть совершенно невозможно.
— Тем не менее у вас получилось вполне пристойно, — проворчал он и поднялся.
— Пошли пить чай. — Махнул жене: — Накрой стол в гостиной.
* * *Пролетка лихо мчалась по вечерним улицам. Сонька прижималась к Михаилу, нежно касалась ладонью его лица, иногда целовала. Довольный Блювштейн улыбался.
— Мама просто влюбилась в тебя, а отец, по-моему, даже меня простил.
— Они у тебя дивные.
— Они тебе понравились?
— Очень. Особенно отец. Внешне строгий, на самом же деле мягкий и добрый.
— Мама добрее.
— Мама должна быть добрее.
