Совдетство. Школьные окна

Морячок и дед пошептались, и вскоре шустряк вернулся к нам с четвертинкой, из горлышка торчала длинная газетная пробка: в фильмах про войну такими бутылками с горючей жидкостью наши бойцы жгут фашистские танки, для этого надо нырнуть в траншею, подпалить затычку, дождаться, пока стальное чудовище переедет окоп, показав корму, и швырнуть емкость вдогонку на вражью броню. Дядя Коля Черугин, как бывший танкист, объяснил, в чем секрет: металл от огня нагревается мгновенно, и внутри плотно закрытой машины становится нестерпимо жарко, как в поставленной на конфорку кастрюле-скороварке.

– Первач! В долг взял! Ясно? – со значением сказал Серый, откупоривая четвертинку.

– Отработаем! – хмыкнул Корень.

В нос ударил тяжелый сивушный запах, такой же время от времени долетает из комнат, где живет горе нашего общежития – семья Комковых. Хозяйку соседи зовут за глаза самогонщицей и обещают просигналить куда следует, но угрозы остаются пустыми словами. Во-первых, никто не хочет связываться, мол, Комчиха дуста в борщ на общей кухне подсыпет, с нее станется.

Во-вторых, другие соседи тоже не без греха, есть что скрывать: Калугина шьет на заказ, тетя Эмма со второго этажа гадает за деньги на картах, Бареев-старший, служивший на фронте связистом, ремонтирует приемники и берет меньше, чем в государственной мастерской. Участковый Антонов про все это, конечно, знает, но, как говорит Тимофеич, не мешает людям жить, хотя злыдню Комчиху уже дважды предупреждал.

Сталин отхлебнул из бутылки, сморщившись, как от зубной боли, Серый услужливо протянул ему соленую сушку, Санек щелкнул баранкой, бросил в рот кусочек, зажевал.

Дружбаны тоже приложились. Корень, перед тем как глотнуть, с недоверием встряхнул бутылку:

– «Пить так пить!» – сказал котенок, когда несли его топить…

Серый, глотнув, покраснел, как вареный рак, и долго сопел носом, приходя в себя. Наконец подошла моя очередь, я пытался отнекиваться, но меня застыдили, взяв на слабо. Едва я поднес горлышко к губам, весь мой организм содрогнулся от чудовищного запаха.

– Салага! – осклабился, показав прокуренные зубы, Сталин. – Это ты еще денатурат не пил, ёпт.

– Нос зажми! – посоветовал сердобольный Корень.

– Как прищепкой для белья! – заржал Серый.

Я так и поступил, но едва почувствовал во рту ядовитую горечь, тошнота, свернувшаяся после «Солнцедара» в желудке чуткой змеей, ожила, начала извиваться, ища выход, и вскоре нашла… Я метнулся к кустам, и меня вырвало обильной белесой слизью.