Спаси моего сына

И чёрт бы всё побрал, почему он не ест? Ждёт, пока пельмени остынут?

– Не вкусно на вид? – уточняю, повернувшись к Марку.

– Вкусно… просто мама и её новый муж мне есть без разрешения не позволяют.

Что? Я не ослышалась? Мои брови так высоко приподнимаются, что кажется, вот-вот коснутся линии волос.

– Как это – не позволяют? – глухо уточняю в ответ.

– Можно я начну есть? – спрашивает Марк.

Мне хочется разреветься. Вцепляюсь в столешницу с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

– Конечно, кушай. Я же тебе это приготовила…

Он начинает уминать пустые пельмени с такой скоростью, словно на календаре – блокадные годы.

Я лишь быстро выдавливаю из сашета кетчуп, а потом вскакиваю из-за стола и бегу звонить Верниковскому. Потому как если он задержится где-нибудь на Камчатке на неделю, я попросту не выдержу.

– Я буду часа через два, – сразу заверяет он, едва ответив на звонок. – Что-то с Марком?

Да, мать его! С Марком всё очень плохо. И какого чёрта ты вообще это допустил, Верниковский?

Мне хочется сказать это, но я понимаю – смысла в этом никакого нет.

Теперь ребёнок Дани будет со своим отцом, и это уже не моя проблема.

– С ним всё хорошо. Он поел. Просто хотела уточнить, когда ты его заберёшь.

Мне удаётся произнести эти слова ровным тоном. В ответ – молчание. И через несколько секунд точно такое же ровное и кажущееся безразличным:

– Буду часа через два. Надеюсь – раньше, – говорит Верниковский и вырубает связь."

"На кухню возвращаюсь не сразу. Просто не нахожу в себе на это сил. Находиться рядом с этим ребёнком, знать, что при определённых обстоятельствах он мог быть моим сыном… Это слишком жестоко.

Мне нужна пауза. Новая. Краткая, но такая необходимая.

Когда всё же решаюсь и захожу туда, где оставила Марка, выдыхаю рвано и с горечью на губах. Малыш спит. Прилёг на диване и уснул. Тарелка на столе – пустая, а вот в кулачке у сына Верниковского зажат пельмень.

Не сразу удаётся его добыть. С трудом разжимаю хрупкие пальчики, вытаскиваю «заначку». Беру с полки пачку влажных салфеток и вытираю маленькую ладошку.

Всё это время ловлю себя на том, что до боли закусываю нижнюю губу. Чтобы только не разреветься, не взвыть в голос, точно так же, как это делал здесь, на этой кухне, отец Марка каких-то несколько дней назад.

Всё же беру себя в руки и иду в спальню. Взяв плед, возвращаюсь на кухню, укрываю ребёнка. Смотрю на него, а у самой внутри настоящее цунами. Вроде бы черты лица Марка во сне разгладились, но брови всё равно чуть нахмурены.