Вот тогда у них глаза стали взрослыми. В три года! Хоронили взрослых, стариков и детей. Это было самое страшное. Однажды в очередной раз сбежали с дороги от немецких самолетов и наткнулись на труп женщины. Она уже изрядно полежала там. Запах! Мухи! Стали ее хоронить, а Ваня посмотрел на это и говорит: «Мама! Если меня убьют – закопай меня сразу. Не хочу, чтобы меня мухи и черви ели. Я их боюсь!» Я копаю и плачу.
Пришли к переправе, а ее и бомбят, и обстреливает артиллерия постоянно. Бои шли чуть ли не в окрестностях моста.
Река сама по себе в этом месте не широкая, но зато пойма километра два-три, и дорога идет по высокой насыпи. Днем никак не переправиться. Ждали ночи. А ночью пошли на мост. Это было еще страшнее самолетов. По мосту идет сплошной поток людей, машин, подвод, а рядом рвутся снаряды. Убитые и раненые падают в воду или их тут же затаптывают на мосту. Машины, вышедшие из строя, и убитых лошадей сразу же сбрасывали в реку. Я молилась всем известным мне богам, лишь бы не зацепило осколками детей и они не потерялись в этой толчее.
Когда перебежали мост – дальше идти не смогли, так устали. До Дорогобужа шли еще десять дней. Пришли туда двенадцатого августа. Уже в окрестностях города Ване снова стало плохо – поднялась температура, началась ангина. Кое-как добрались до города, и я смогла найти жилье при госпитале. Там же и устроилась нянечкой. За еду. Одновременно врачи с Ваней помогали. Но нам нужно было идти в Вязьму – там была крупная железнодорожная станция, и все смоленские беженцы шли туда – там обещали отправить всех в тыл.
Мы же задержались в городе на полтора месяца – пока Ваня выздоравливал, потом пока окреп. В конце сентября решила двигаться дальше. Уже холодать стало, а с одежкой у нас плохо было, мы же летом выезжали. Все, что я могла продать или обменять, уже закончилось. Машина из госпиталя шла в Вязьму, и нас на нее посадили. Думала, уже в тот же день будем в Вязьме. Не вышло. Попали под авианалет, водителя нашего убило, старшего машины ранило, и его повезли обратно в госпиталь.
А мы проселочными дорогами, сокращая путь мимо Семлева, пошли на восток. Останавливались в деревеньках. Тут люди жили попроще и отзывчивей. Дети более-менее питались, а я уж как получится.
В начале октября, четвертого кажется, остановились, как всегда, в деревушке. У старушки, жившей в одиночестве. Дети только успели покушать, как в деревню вошли немцы. Их было немного, но наших частей ближе, чем в Семлеве, не было вообще.
