Сжигая запреты

Мой мозг, мое сердце, моя душа – все мое тело пылает. От злости, ужаса, боли. Эти ощущения подрывают очередную планку и выходят за знакомую грань. Ничего более сильного мне еще испытывать не доводилось. Но закрыть глаза или отвернуться я уже не могу. – Видите, он вам машет? Активный какой!

– Боже… – в выдохе Маринки трепет и восторг. – Он уже двигается? Он двигается, Дань!

Киваю. Сглатываю собравшуюся горечь. Сцепляю зубы. Зрение замыливается. Все, что я могу сделать против этого – моргнуть.

– Но почему я не ощущаю, как он двигается? Когда я почувствую? – заваливает врача вопросами.

Ее прет это состояние. Ей в кайф.

– Не ощущаете, потому что ребенок еще маленький, – смеется врач. В моем потерянном сознании эти звуки расходятся гулким эхом. – Почувствуете, как только он подрастет. Сейчас у вас десять недель… Девять и шесть дней, если точно. Еще восемь недель, и почувствуете.

– О, Боже… – выдает Чарушина тоном, который лично мне прежде от нее слышать не доводилось.

Слишком растрогана кобра… Слишком.

Моя боль растет. Я полновесно осознаю происходящее.

Внутри моей Маринки ребенок. Ребенок другого мужика. Он трахал ее. Он в нее кончал.

Это осознание рвет меня на куски.

Но самое ужасное происходит дальше. В пылу агонии у меня возникает непозволительное желание. Я вдруг хочу, чтобы этот ребенок был моим.

Эта мысль поражает меня, будто молния. Миллионы молний. Тонкими и яростными расколами тока по всему телу.

– Сердцебиение хорошее. Послушаем, – с трудом распознаю голос врача.

А потом… Пространство заполняют шумные одурело-частые удары сердца. И все внутри меня обрывается.

Я подаюсь вперед, сжимаю пальцами переносицу и закрываю глаза.

Вдох-выдох. Этого вроде как требует мой организм. Но нутряк обжигает. Кровь разгоняется чужеродной ширкой. Я ощущаю, как она бурлит и норовит прорвать вены.

Вскочить и бежать – все, что мне нужно. Бежать от нее, от себя, от отравляющих душу желаний.

Лишь давнее чувство ответственности за Маринку, которое во мне сильнее всего остального, не позволяет бросить ее там.

– Что-то не так? – умудряется Чарушина спросить в коридоре, по дороге на выход.

Я сжимаю спрятанные в карманах руки в кулаки. Грубо, якобы безразлично, шмыгаю носом. И продолжаю шагать.

Пока она не останавливается.

– Дань… Дань… – какие-то эмоции в ее тихом голосе подталкивают меня обернуться и застыть напротив нее.