Табу на любовь

— Я предупреждал… Говорил… — рычал он, вновь и вновь тараня меня своим телом, а я лишь всхлипывала, сжималась в один кровоточащий комок плоти и ждала, когда же все закончится.

Я не пыталась избежать контакта. Просто ждала, когда Львовский перестанет терзать меня своими жадными движениями.

Мужские губы сжимались на моем плече, и я точно знала, что наутро на моей коже появится синяк — подарок от Львовского.

Я не противилась мужским касаниям, даже наоборот, сжимала и поглаживала ладонями шею, затылок, плечи Романа.

И он словно оттаял. Его толчки становились менее болезненными, плавными, и, кажется, нежными.

— Знаю, я — ублюдок, — прошептал он, прижимаясь носом к моему виску. — Хуже того, я двинутый на тебе ублюдок.

Финальный толчок заставил меня крепче вцепиться в обнаженные мужские плечи. И я поняла, что плачу лишь тогда, когда горячая ладонь осторожно вытерла соленые капли с моих щек.

Сквозь пелену слез я видела лицо Романа размытым пятном, но почему-то больше не боялась этого мужчины.

Не боялась, что он сможет навредить мне. Больше не сможет. Ведь он уже отобрал у меня все, что только мог. Не только мою девственность, но и мое сердце.

— Доволен, ублюдок?! — ухмылялось мое отражение.

Не выдержал. Ударил кулаком в зеркальную стену. Физическая боль должна была принести облегчение. Заглушить тот дикий коктейль Молотова, что выжигал меня изнутри.

Но хрен там. Легче не становилось. Только хуже. Перед глазами так и маячила кровавая простыня. Казалось, что я порвал девчонку на куски.

А она встала, оделась и ушла.

Ушла, не оглядываясь.

Хотелось выть от бессилия. Не так ведь я планировал все. Совсем не так.

Хотел привязать ее к койке сексом. Хотел доказать, что лучше других ее мужиков.

А по итогу — багровое пятно и тихие слезы.

Зеркальные осколки ссыпались в раковину. Самый большой из них остался на прежнем месте, показывая мне отражение моего уродливого нутра.

В офис я примчался злым. Пришлось ждать врача, которого за каким-то хреном припер Ольховский.

— Шей так! — велел я доктору.

Места порезов жгло огнем. Но я лишь прикрыл глаза, приветствуя эту боль.

Работа не клеилась. За «косяки» гребли все сотрудники, включая курьеров и начальников отделов.

Ольховский удерживал от меня визитеров на расстоянии. Я никого не хотел видеть. Вернее, только один человечек смог бы смягчить мой гнев сейчас. Но он, вернее она, получила свободу от меня. Я сам ее пообещал девчонке.