Табу

– Конечно, Папа всегда учил меня, что нельзя отпускать ситуацию на самотёк, а то она быстро превращается в «ситуёвину», а из неё найти выход уже сложнее. Как я мог бросить вас?

– Ты наблюдал, как ублюдки издевались над Янкой, как избивали того парня, как я убегала от них по путям и все это время сидел в кустах?

– Зачем же в кустах? В машине. Отец мне подогнал свой старый ниссан, чтобы следить за тобой. Знаешь ли, это было не сложно. Янку жалеешь? А ты знаешь, что сделал Моисей с пацанами? Он же их по ленточкам разрезал и скормил собакам.

Их тебе не жалко?

– Ты стольких людей угробил… Вася… Что ты натворил?

Посмотрела в глаза человека, которого ещё недавно называла братом. Он был для меня всем. Роднее кровного. Мотала головой, пытаясь проснуться, потому что это все не могло происходить со мной. Это не мог быть Васька. В этом холодном, подернутом туманом взгляде не было ничего от того мальчишки, что таскал для меня шоколад и комиксы, с кем мы бунтовали против холодных, как океанская рыба родителей.

– А вообще, ты должна спасибо мне сказать, что я сжалился и пустил того сопляка к тебе в больничку, повидались все-таки… напоследок, – сказал и захихикал, смачно затянувшись косячком.

– Урод! Какой же ты урод… – боль извилистой змеей прошлась по позвоночнику. Меня словно убили, воскресили, а затем снова убили. Сердце то начинало колотиться, то замирало, а в мыслях был такой кавардак, что и жить не хотелось.

– Какой жаркий спор, давно я не видел тебя настолько живой, девочка моя, – дверь скрипнула, затем металлическая щеколда брякнула, впуская прохладу и тухлую сырость подъезда.

 – Ну, привет, жена. Давай, Вась, вырубай её, а то опять рухнет в припадке. Оксана… Оксана… Не можешь быть покорной женой, матерью, значит, станешь средством… Одноразовым, дешевым… Для достижения МОИХ целей. А жаль. Уж больно мордашкой хороша.

**** Лазарь****

Погода словно играла с жителями города в странную, известную только ей игру. Надрывный ветер, изводивший горожан уже почти месяц, внезапно стих, обострив уже забытый звук человеческих голосов, гул автомобилей и монотонное потрескивание огоньков на рекламных щитах вдоль центральной улицы города.

Рабочие шустро вывозили наметенные сугробы, сгружая уже потемневший от выхлопных газов снег в грузовики, чтобы к утру улица вновь превратилась в ухоженный, чуть припорошенный проспект с легким флером европейского рождества.

Меня бесила эта любовь подсматривать у соседа.