Не только для того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. Теперь это стало делом жизненно важным — ради Вемунда и ради ее собственной любви.
Она вдруг почувствовала себя бесконечно сильной. Это была сила любящих женщин Людей Льда. Эта сила могла взрывать мосты и сдвигать горы. Элизабет сейчас стала одной из них!
Вемунд пришел, как и обещал, на следующий день. Он был не в лучшей форме: в глазах отражалась безумная головная боль, и у него тряслись руки. Но он пришел!
В этот момент Элизабет была наверху у Карин, энергично занимавшейся маленькой Софией Магдаленой.
Голос Карин слышался повсюду в доме — она готовилась к крещению, по двадцать раз в час спрашивая госпожу Воген, достаточно ли девочка получила молока. Но госпожа Воген была дамой терпеливой, кроме того, она узнала всю историю о Карин от Элизабет — насколько та ее сама знала.
В это утро к ним пришел и доктор Хансен, чтобы посоветовать относительно дальнейшего ухода за ребенком. Это было очень любезно со стороны доктора, что он пришел, считала Элизабет, чего он, строго говоря, мог бы и не делать.
Характерным в настроении Карин было то, что она совершенно забыла обо всех своих неприятностях. Элизабет даже приходилось напоминать ей о лекарствах, поскольку ее болезни были достаточно серьезными — даже если Карин бесспорно шла на поправку. С появлением Софии Магдалены свершилось чудо! Больное, истерзанное и чувствительное тело Карин воспряло к новой жизни!
Сама Элизабет пребывала в замешательстве. Она постоянно подходила к окну, чтобы посмотреть, не идет ли кто.
Она беспрестанно разрывалась между надеждой и разочарованием, желая, чтобы никто не пришел, испытывая огорчение и угрызения совести.
И вот он, наконец, пришел. Он бросил быстрый взгляд на Элизабет и сразу отвел его, пробормотал только что-то, что, вероятно, означало «добрый день», и сконцентрировался на Карин и других.
Но Элизабет видела, как он украдкой смотрел в ее сторону. Сама она разговаривала слишком громко и энергично, за что сама себя ненавидела.
"
"Вемунд проснулся в это утро с чудовищной головной болью. Он не мог оторвать голову от подушки. Услышав, как госпожа Окерстрем орудует на кухне, он предпринял усилия для того, чтобы встать с кровати.
В ноющем от боли затылке сверлила одна мысль: он сделал что-то запретное. Но что?
Наряду с этим — при всей этой адской боли и позывах к рвоте — имелась и приятная мысль.
Перед ним лежало что-то приятное.
Но он ничего не мог вспомнить.
