Там, за передним краем

А однажды Вилис Кулдзиня пришел в общежитие, где они с дочерью занимали отдельную комнату, и молча стал складывать в чемоданчик белье, мыло, полотенце. Рита с недоумением смотрела на него. Наконец он подошел к ней, обнял за плечи, сказал виновато:

— Иначе, доченька, я не мог. Фашисты уже в Прибалтике. Военком удовлетворил мою просьбу — еду на фронт. А ты оставайся на заводе. Я говорил с главным инженером. Рабочие руки сейчас очень нужны. Побудешь пока ученицей, а там и за станок станешь… От мамы ничего нет?

— Ничего.

Она, наверное, на хуторе у Мирдзы. А там же — ни радио, ни газет.

На другой день отец попрощался с дочерью…

Рита поступила на завод. Полтора месяца поучилась и стала к токарному станку, обтачивала корпуса для 45-миллиметровых снарядов. О матери и сестре ничего не знала. Там были уже гитлеровцы. И от отца вдруг перестали приходить письма. «По секрету» ей передали, что часть, в которой он служил, попала в окружение. А в начале сентября завод эвакуировали за Куйбышев. Год занималась Рита «снарядным делом».

Потом услышала, что девушек принимают на курсы снайперов. Она — в военкомат, в райком комсомола. Упросила, послали. И вот на фронте… Что с отцом, где мать — ничего не знает. Но надежды не теряет. «Может, в Риге что-нибудь узнаю», — успокаивает себя.

…Шумят сосны. Ласково, убаюкивающе. Под ногами — зеленые кустики черники. Сорвала несколько ягод. Вкусные. «Интересно, а на Кавказе есть черника? Вахтанг говорит, что на Кавказе все есть. И вообще утверждает, что такой красоты, как там, нигде нет.

Смешной он. И хороший»… Задумавшись, тихо, как бы про себя запела:

Вдруг за кустами раздался шорох. Рита метнулась за дерево, прижалась, передернула затвор винтовки. Прислушалась. Вроде тихо. Но чувствует, что кто-то затаился там. Направила туда ствол, крикнула:

— Кто в кустах? Выходи! Или стреляю.

— Не стреляйт. Ми свой. — С поднятыми руками вышли двое. Одежда грязная, порванная, сами обросшие. — Ми латвиеш, ми свой. Идем советски офицер.

— Разберемся, — выходя из-за сосны, ответила Рита.

 — Сейчас много «своих» бродит. А ну-ка, вперед! Руки не опускать, иначе стрелять буду. — Говорила она по-русски без всякого акцента и потому задержанные все еще озирались по сторонам: может, это не она пела латышскую песню?

Идут с поднятыми руками, бормочут что-то. Потом один не выдерживает, поворачивается:

— Сакист, юс эсиет латвиете? (Скажите, вы латышка?)

— Я. Ун вел — эс эсму Сарканас Армияс каравирс. (Да. И еще — я солдат Красной Армии.