Там, за передним краем

Ордена и медали им вручил потом лично командир дивизии полковник Никаноров Николай Сергеевич. Надя Чуринова удостоилась медали «За отвагу».

Батальоны ушли вперед. Как они продвигались, было хорошо слышно и здесь, неподалеку от реки, где остановились тылы полка. Саперы, разделившись на две группы, очищали от всякого хлама полуобвалившиеся немецкие блиндажи, готовили их под КП полка и полковой медпункт.

Дождь, начавшийся ночью, не переставал, поэтому песок сверху был мокрым, твердым. С одной стороны это хорошо — ноги не вязли, а с другой… Ни сесть, ни лечь.

Но все же и сидели, и лежали. Копали углубление и где-то сантиметров через 20–30 добирались до сухого песка. Девчата-снайпера, наконец-то собравшиеся вместе, устраивались в таких углублениях по двое и, прикрывшись плащ-палатками, дремали.

Бодрствовала одна лишь Лида Ясюкевич. Она нашла неподалеку неглубокую, но просторную яму и пристроилась там варить кашу. Четыре котелка с водой висели в ряд на прогнувшейся палке, закрепленной на двух рогульках. Рядом, на вещмешке, прикрытые маслянистой бумагой, лежали брикеты пшенного концентрата.

Лида получила его на все отделение. И не только кашу, но и сухари, сало-шпиг, сахар, чай. Она добровольно взяла на себя обязанности, как шутили девчата, старшего хозяйственника. «Жыви для людей — будуць жыць и для цябе», — вот ее золотое правило.

Вода в котелках уже пузырилась, готовая вот-вот закипеть. А над ямой, где устроилась Лида, даже струйки дыма не показалось. «Как же это она сделала?» — думал Лавров, подходя к «кухне».

Оказывается, очень просто: разведчики где-то добыли сухой спирт и поделились им с девчатами. Белые кубики его и горели сейчас под котелками почти невидимым пламенем.

Наконец вода забулькала. Лида стала разламывать желтые брикеты и осторожно засыпать массу в котелки, помешивая ложкой. Подошли Надя Чуринова и Рита Кулдзиня. Молча присели, поправили накинутые на плечи плащ-палатки, протянули к огню покрасневшие руки. Вадим взглянул на Надю. Боже, как может измениться человек за какие-то сутки! Нос заострился, щеки ввалились, лицо бледное-бледное, четко выделились на нем все пятнышки-рыжинки.

А глаза уже совсем не голубые, а цвета перекаленной стали, темно-серые с голубоватым отливом.

Ни спрашивать, ни говорить ни о чем не хотелось. Пыхала в котелках разваривающаяся каша, монотонно шумели дождь, сосны и море, несмолкаемым гулом напоминал о себе гремевший бой.

Откуда-то вывернулся капитан Кобахидзе. Увидев снайперов, расплылся в улыбке.