Там, за передним краем

Может, Валька — третий номер знает? Поднялся из окопчика, пошел к нему. Тот тоже понятия не имеет.

Стали ждать вместе. Должно же что-то проясниться. В томительном ожидании каждая минута часом кажется. Наконец послышалось кряхтение и вроде всхлипы. «Наверное, раненого тащат», — подумал Вадим. Пригляделся. Точно. Один взвалил на себя и ползет. А где же другой? Отстал, что ли? Вместе с Валькой поспешили на помощь.

— Это ты, Петро? — спросил напарник Вадима. — А где Вовка?

— Вот Вовка, рядом. Нет больше Вовки.

Скрипнув зубами и ткнувшись головой в землю, Петро заплакал по-мальчишески горько, навзрыд.

 — Сволочи, суки последние! — бил он кулаками по песку. — Да разве это по-солдатски? Кто же так воюет? Ты обмани, но по-честному… Какого человека убили! Какого человека! — Поднялся на локоть, повернул голову. — Ну вот ты, Валька, ты, снайпер, скажите мне: хоть и фашист, но должно же у него быть что-то человеческое? Умирающий зовет на помощь. Мы ползем. Мне в тот момент было все равно, кто он — свой или чужой. Раз просит, значит, надо помочь. А они, суки, ловушку устроили. Подсадную утку крякать заставляли. «Языка» хотели взять. Вовка первым полз. До этой падали ноющей метров пять оставалось. Тут двое на него и накинулись. Он успел вывернуться. Одного рубанул из автомата, а другой — его, почти в упор. Живыми я их не выпустил. И «крякву» тоже. Но Вовку кто мне вернет? За такого друга мне и сотни вонючих мало… Ну сволочи, ну гады! Знают, что русское сердце жалостливое, вот и заманили. Что же я теперь матери его напишу? Он у нее единственный был…

Тело друга положили около куста, прикрыли плащ-палаткой.

И только теперь Валька заметил, что у Петра правая щека вся в крови.

— Пустяки. Осколками от гранаты зацепило. Немного саднит, и голова кружится. Перевяжи.

— А может, в тыл? Ранен-то в голову.

— Кому говорю — перевязывай! — резко бросил Петро и, когда третий номер стал бинтовать, добавил спокойнее: — Скоро рассвет, в атаку идти. Один, что ли, будешь с пулеметом? Соображать надо.

Почувствую себя плохо — сам уйду.

С рассветом ударила наша артиллерия. Снаряды вздымали тучи песка, сравнивали с землей блиндажи, укрытые огневые точки, которые наспех построили гитлеровцы.

Первым в атаку ринулся второй батальон. Вскоре его четвертая рота прорвалась к самому устью Даугавы, к волнорезу с маяком.

Вместе с другими бойцами пробился к берегу реки и сержант Лавров. Подбежал к воде и остановился в изумлении: вот она какая, Даугава! Широченная, могучая.