Танкист из штрафбата

Зампотех бригады – прямой и «железный», как гаечный ключ (его так и называли), майор зачитывал по промасленной, почерневшей тетради результаты проверки подразделений.

Чугун взглядом подымал командиров, «снимал стружку», ставил сроки и переходил к очередному попавшему в черный список зампотеха. Когда возникала пауза перед новой фамилией, весь офицерский коллектив невольно сжимался, прямо как студенты на экзамене.

Ивана пронесло: никого из их роты не поднимали. Градус настроения, бывший до совещания на нулевой отметке, заметно поднялся.

И в тот самый момент, когда офицеров отпустили, июньское солнце добавило свой градус по Цельсию. Иван привычно расправил складки гимнастерки под ремнем, расправил плечи и в этот момент увидел ее.

Ольга шла рядом с подружкой, похоже, тоже телеграфисткой, они что-то оживленно обсуждали. Даже внешне девушки были похожи, только вторая была повыше ростом, волосы светлее и глаза не такие лучистые.

Они поравнялись с Иваном, и он, почувствовав непередаваемое притяжение, поклонился и подчеркнуто вежливо произнес:

Они, не останавливаясь, ответили «здравствуйте», а Ольга обернулась и с улыбкой добавила:

Подружка понимающе улыбнулась: добытый с минного поля букет в женском коллективе не остался незамеченным.

Она интуитивно поняла: вот он, этот таинственный романтик, принц на железном коне! Взмахнув ресницами, она смерила Родина взглядом и оставила Ольгу с красавцем-лейтенантом наедине.

– Да, тот самый Иван-болван!

Рот до ушей не оставлял никаких шансов на серьезный разговор.

– Ваня, вы, видно, отчаянный парень, – покачала Ольга головой, – но зачем же так глупо было рисковать жизнью?

Иван сделал виноватый вид.

– И как теперь мне вымолить прощение?

– Ради бога, не говорите ямбом…

– Я c детства читал только хорошую поэзию… Видно, отпечаталось.

Ольга прищурилась, пытаясь увидеть отпечаток на его лице, но ничего не нашла: Ваня по-прежнему сиял, но уже смущенной улыбкой.

И вдруг он вспомнил, что в его командирской сумке лежит томик стихов Сергея Есенина, прихваченный еще из московской квартиры.

Уже порядком потрепанный, полузапрещенный, «упаднический», недостойный внимания настоящего комсомольца.

– Я тоже люблю хорошие стихи… – сказала она и пошла по тропинке к палаткам штаба.

– Конечно. У него такие грустные стихи. Но когда начинаешь их перечитывать – удивляешься, сколько там глубины, видишь перед собой живую картину.