Те, кто уходит и те, кто остается

Так пролетели августовские дни. Дом, поход за покупками, набивание сумок на пляж, море, дом, ужин, мороженое, телефонные звонки. Иногда я болтала с другими мамочками – все они были старше меня, – и была очень рада, когда они хвалили моих детей и меня – за терпение. Они обсуждали мужей и их работу. «Муж преподает латынь в университете», – рассказывала я. На выходные приезжал Пьетро, точно так же, как когда-то на Искью приезжали Стефано и Рино. Мои новые знакомые смотрели на него с уважением: похоже, благодаря его должности даже куст волос на его голове вызывал у них восхищение.

Пьетро купался с девочками и Дженнаро, придумывал для них якобы опасные задания, все четверо отлично развлекались. А потом он садился под зонт и работал, жалуясь, что недосыпает. Он часто забывал принимать успокоительное. Когда дети засыпали, он брал меня прямо стоя, на кухне, чтобы не скрипеть кроватью. Брак казался мне институтом, который, вопреки расхожему мнению, убивает в сексе все человеческое.

Однажды в субботу Пьетро прочитал в номере «Коррьере делла сера», в основном посвященном взрыву, устроенному фашистами в поезде «Италикус», короткую заметку о заводе на окраине Неаполя.

– А эта твоя подруга не на заводе Соккаво работала?

Он передал мне газету. Группа из двух мужчин и женщины совершила налет на колбасный завод на окраине Неаполя. Сначала они выстрелили в ноги охраннику, Филиппо Кара, который теперь находится в тяжелом состоянии, затем поднялись в кабинет владельца, молодого неаполитанского предпринимателя Бруно Соккаво, и убили его, сделав четыре выстрела – три в грудь и один в голову.

Я читала и представляла себе обезображенное лицо Бруно с его белоснежными зубами. О боже! Дыхание у меня перехватило. Я оставила детей с Пьетро, а сама побежала звонить Лиле. Телефон надрывался долго, но никто не отвечал. Вечером я снова пробовала звонить – безрезультатно. Дозвонилась я только на следующий день. «Что случилось? – забеспокоилась она. – Что-то с Дженнаро?» Я сказала, что все в порядке, а потом сообщила новость о Бруно. Она ничего об этом не знала, дала мне выговориться, а потом бесцветным голосом резюмировала: «Какая ужасная новость». И все. Я попыталась расшевелить ее: «Позвони кому-нибудь, выясни подробности, узнай и скажи мне, куда отправить телеграмму с соболезнованиями». Она сказала, что у нее не осталось никаких контактов с завода. «И потом, что еще за телеграмма, ты что? Успокойся».

Я и успокоилась.