А теперь что? Позволить им и дальше играть? Или вмешаться? Или подойти как ни в чем не бывало, сделать вид, что ничего не заметила, и заговорить о другом? А вдруг этот злобный идиот заставит ее делать невесть что, причинит ей боль? Он ведь настолько ее старше. Не опасна ли такая разница в возрасте? Дальнейшее развитие событий определили два обстоятельства. Во-первых, Эльза увидела сестру, заверещала от радости и стала ее звать, во-вторых, в тот же момент я услышала слова на диалекте, которые Дженнаро говорил Деде, – ту самую похабщину, которую и я когда-то выучила у нас во дворе.
Мое терпение иссякло. Я забыла все, что читала о латентном удовольствии, неврозах, полиморфной перверсии девочек и женщин, и отругала обоих, особенно Дженнаро – ему я вцепилась в руку и силой оттащила от Деде. Он разревелся, а Деде нахально заявила мне: «Ты очень злая!»
Я купила обоим мороженое. С того дня я начала внимательно следить, чтобы ничего подобного не повторялось, и с беспокойством наблюдала, не просочились ли похабные диалектные ругательства в речь Деде.
По вечерам, когда дети засыпали, я напрягала память: занималась ли я в детстве чем-то подобным с ровесниками во дворе? А Лила? Мы же никогда не говорили об этом. В свое время мы пользовались разными мерзкими словечками, это да, но это были просто ругательства, и использовали мы их в том числе для того, чтобы отбиваться от приставаний взрослых: мы выкрикивали их и спешили унести ноги. А что еще было? Я заставила себя задуматься: трогали ли мы с ней когда-нибудь друг друга? Хотелось ли мне этого когда-нибудь: в детстве, в подростковом возрасте, в юности или уже взрослой? А ей? На этих вопросах я зависла надолго.
А потом ответила себе тихо: «Не знаю и знать не хочу». Я допускала, что ее тело мне нравилось, но и в мыслях не могла допустить, что между нами может что-то быть. Страх был слишком силен: если бы нас застукали, забили бы до смерти.
Как бы там ни было, столкнувшись с этой проблемой, я перестала звать Дженнаро к телефону. Я боялась, что он пожалуется Лиле, что здесь, со мной, ему плохо, а то и расскажет о нашем происшествии.
Я злилась на себя за этот страх: с какой стати это должно меня волновать? Со временем меня отпустило, даже присматривать за этими двоими я перестала: невозможно же постоянно шпионить. Я посвятила себя Эльзе, а их оставила в покое. Только когда видела, что губы у них посинели, а они все не вылезают из моря, орала с берега, держа наготове два полотенца – для нее и для него.
