Глава 21
ОПЕРАЦИЯ ""Ы"", ИЛИ ДЕНЬ КАК ЖИЗНЬ
Если бы тот, кто не терпит лжи и читает по нашим сердцам как по открытой книге, спросил, чем обернулся для Вадима Андреевича Кравченко самый длинный день его жизни, то услышал бы ответ: «Господи, ты и так это знаешь — чувством утраты, от которой, однако, не стало больно душе. Наоборот, даже легкость какая-то в этой бессмертной субстанции вдруг появилась, словно отняли у меня не что-то важное, без которого и жить-то теперь никак невозможно, — чувство защищенности, уверенности в необходимости и правильности поступков тех, на кого я возлагал свои самые светлые надежды, а некий незначительный ПУСТЯЧОК — мечту, фантом, глупость.
Словно вырвали с корнем, с мясом у меня, господи, самый мой последний молочный зуб — фантом детства. И вот теперь на его месте — пустота, черная дырка, сочащаяся сарказмом и запоздалой жалостью о том, что все так глупо и бездарно получилось».
Когда Сидоров вез их на Октябрьскую улицу, городок еще только просыпался. Однако и в этой дремотной нирване уже ощущалось то будущее брожение, та лихорадочная бессмысленность, тот властный хаос происходящего, осознание которого, быть может, впервые в жизни весьма остро ранило даже такого толстокожего человека, как Вадим Кравченко.
Даже дорожные впечатления сменяли себя на этой бешеной скорости как-то по-особенному нелепо и бессвязно: автобусная остановка, покосившаяся, ржавая, кое-как прикрытая шифером, два старика бредут по обочине дороги, один — с костылем, в бесформенной кепке волочит сумку на колесиках — пустые бутылки звякают на ухабах.
Другой — сморщенный, лысый, в кургузом пиджаке с приколотой орденской планкой, истово крестится на купола видневшейся среди деревьев городской церкви. Все это возникло из утреннего тумана, пронеслось мимо и исчезло, а появилось: парень в тренировочном — бегун на длинные дистанции, пересекающий горбатый мостик, перекинутый через канаву, женщина с облезлой дворнягой на поводке, старуха в рваном халате, выползшая с грязным помойным ведром к мусорным бакам…
«Жигули» тихо и плавно остановились.
Сидоров, выскакивая, даже дверью не хлопнул — прикрыл аккуратненько.
Слева, при въезде во двор дома, маячил забрызганный «уазик», а рядом с ним ржавая иномарка — древний «Форд», из тех, что бегал по дорогам Нового Света в баснословные времена Элвиса Пресли и безобразий «Уотергейта».
— Принесло уже, — прошипел Сидоров, сверля «Форд» ненавистным взглядом.
— Кого? — не понял Кравченко.
— Есть тут один придурок. Академик.
