Этот проникновенно и шепеляво увещевал не столько Пустовалова, сколько всех остальных: «Надо оставаться людьми, не терять облик человеческий… Надо терпеть… Надо возлюбить…»
— Да он вас не понимает, батюшка! — не выдержав, разозлился начальник ОВД. — Вы ж не проповедь в храме читаете! Нам надо уговорить преступника сдаться закону!
Священника сменил заведующий городской больницей, затем слово снова взял глава администрации, потом прокурор, затем за дело взялся сам начальник ОВД:
— Отпусти ребенка, Пустовалов! Слышишь меня? Обещаю, с тобой обойдутся строго в рамках закона.
У тебя будет лучший адвокат. Ты понимаешь, что такое адвокат?
Ведь не дурак же ты? Ну? Выходи, не бойся. Ты же умный, ты все понимаешь!
А за дверью грохотала мебель, трещали сломанные стулья, хлопала об пол посуда. Выла, точно раненая волчица, старуха, и надрывался голодный напуганный ребенок.
И так час за часом.
Обстановка накалялась.
— Ну почему они ничего не предпринимают? Они не могут ничего? — все допытывался Шипов-младший, примостившийся на полу чердачной площадки и наблюдавший за происходящим через решетку перил.
— Сколько мы будем вот так сидеть?
— Тебя тут, кажется, никто не держит. — Кравченко смотрел в грязное чердачное окно: внизу во дворе собралась уже огромная толпа: прохожие, жильцы, зеваки. Слышались возгласы: «Безобразие! Если милиция ничего не может — мы сами его возьмем! Пустите, мы с ним сами разберемся! Пусть отпустит мальчика!»
Камуфляжники из оцепления еле-еле сдерживали рассерженных людей.
— Немедленно успокойте толпу! — приказал Палилову начальник ОВД.
— Нам только массовых беспорядков не хватало.
Но куда там успокоить! Градус гнева толпы поднимался точно тесто на дрожжах. И неизвестно, на кого бы в конце концов этот гнев выплеснулся, как вдруг…
Кравченко увидел, как к подъезду, расталкивая зевак, протискивается сотрудник милиции в форме, а следом за ним докторша из лесной школы — Наталья Алексеевна.
Заметил ее и Сидоров. Заметил и изменился в лице.
Она поднялась на пятый этаж быстро, запыхалась, но внешне выглядела спокойной и собранной.
Очки-хамелеоны строго поблескивали. Сидоров ринулся к ней, как коршун к цыпленку.
— Наташка, ты зачем здесь?!
— Мне прокурор позвонил. Вы задержали его, да? Он в квартире с заложниками?
— Я спрашиваю: ты зачем здесь?!
— Меня попросили попытаться поговорить с ним.
— Нечего тебе с этой мразью разговаривать! Уходи отсюда, ну!
— Саша, как ты себя ведешь, опомнись, — Наталья Алексеевна заглянула в глаза оперу.
