Едва повернув голову, Пруденс спросила:
— Это местная шерсть или привозная?
У нее был странный механический голос, как у заводной игрушки.
— Местная, — осторожно проговорил Рауль, — горная. Госпожа Элоиза клялась, что овец стригли под луной и что шерсть — мягче пуха. Я прикладывал к щеке…
— Под луной, — повторила она с едким смешком. — Значит, содрали втридорога.
Аккуратно сложила чулки и бережно положила их в коробку. Потянулась к темно-синему платью из плотного камлота, ее руки дрогнули, и оно упало вниз, к сорочке.
Пруденс не обратила на это внимания, она медленно вытащила из ящика корсет — белый, бесстыдный, готовый. Глаза у нее становились все больше, а дыхание — все медленнее, тише. Держа предмет туалета на отлете, как тушу мертвой курицы, она безжизненно поинтересовалась:
— Китовый ус? Или тростник?
— Китовый ус, — выпалил Рауль, решив, что отступать некуда. — Госпожа Шарлотта заверила меня, что он держит спину и гибкий… Не должен стеснять дыхание.
— Да что вы говорите… а мерки?.
.
— Пруденс, — взмолился Рауль, ступая к ней. — Посмотрите на меня, пожалуйста. Вы сердитесь?
— На это? — она положила корсет обратно и замерла, бессильно опустив руки. — Я пытаюсь понять, ваша светлость, но не могу.
— У меня есть два объяснения на выбор, — объявил Рауль, гордясь твердостью своего голоса. Он только что едва не заколол родную сестру, но ведь удержался, ведь герой! Так что с этим разговором тоже как-нибудь справится.
— Целых два, надо же.
Мне вот ни одного в голову не приходит, — прошелестела Пруденс. Подняла платье: — А подклад?
— Льняной… Там есть еще шелковое, для гостей, — оживился было он, но тут же попридержал свою прыть, пока не схлопотал. — Вы можете считать, что это моя благодарность за все, что вы для нас сделали. Но можете также помнить, что я люблю вас…
— Мне кажется, мы это закончили в кладовке замка, — наконец-то в ней проснулся гнев, и он был еще тихим, но уже определенно опасным. — Вы пообещали, что больше не побеспокоите меня.
А это все определенно похоже на беспокойство.
— Я лишь хотел порадовать вас.
— Порадовать себя! — обрушилась она, обращаясь в фурию. — Как неудобно ухаживать за женщиной, у которой лишь одно платье! А вот если ее приодеть, то будет уже не так стыдно, верно?
— Вы правы, мне стыдно, — тоже разволновавшись, горько заверил ее Рауль. — Мне стыдно, что я снова и снова досаждаю вам. Видно, у меня совсем нет гордости.
