Жозефина посмотрела на него в упор — и впервые стало заметно фамильное сходство. Нет, она не напоминала Пруденс ни чертами лица, ни разрезом глаз, но вот этот взгляд — прямой, требовательный и строгий — ему определенно был знаком.
— Почему, — спросила она, чеканя слова, — вы женились на этой женщине?
— Влюбился, — бесхитростно ответил он.
— Глупости, — отрезала Жозефина. — Когда бы вы успели… да и с чего вдруг? Тетушка Маргарет не из тех женщин, что кружат мужчинам голову.
— Ваша тетушка Маргарет невероятна, — Рауль помнил наказ Пруденс каяться, но все внутри него протестовало против этого.
Поэтому он придерживался правды, надеясь, что все само собой образуется.
Она одарила его еще одним пронзительным и недоверчивым взглядом.
— Невероятно скучна, вы хотите сказать? Невероятно бедна? Я ведь помню ваше признание, милый мой, о том, что вы позарились лишь на мое состояние. Неужели тетушка разбогатела, а я об этом ничего не знаю?
— Увы, — он развел руками, — в ее карманах по-прежнему пусто. Не передать, как меня это огорчает.
— Я схожу с ума, — вдруг горько и тоскливо произнесла она. — Как только виконтесса Леклер сообщила мне об этой нелепице, так я все думаю и думаю: почему тетушка Маргарет? Может, она как-то заставила вас? Приворожила? Обманула?
— Никогда в жизни я столько не бегал за женщиной.
— Тогда… вы совсем не представляете, что она собой представляет. Вас ведь так просто обвести вокруг пальца, а она умеет подчинять себе других.
— Жозефина, вы совершенно напрасно придумываете одну причину за другой, — вздохнул Рауль.
— Пруденс — это просто Пруденс. Порой она смотрит на меня, как на пыльный угол, и явно мечтает схватиться за швабру. Порой замирает и так откровенно пялится, будто я какая-то там картина. И она правда верит, будто из меня может выйти толк. Это обескураживает, раздражает и… словом, даже хочется пойти и сделать что-то полезное. Кажется, за годы кутежей я изголодался по здравому смыслу.
— Это самое неромантичное, что мужчина может сказать о женщине, — медленно произнесла она.
— Бог мой, вы так несуразны, что, кажется, действительно влюблены.
— А я говорил, — обрадовался он: это же чистая мука — объяснять Пруденс словами.
Жозефина устало прикрыла глаза, на ее бледном лице читались глубокое непонимание, досада и злость.
— Но она же теперь графиня, — пробормотала она едва слышно, и столько детского удивления было в ее словах, будто она увидела говорящую статую или летающую лошадь.
— Так и есть, — кивнул он не без гордости.
