The Мечты. Бес и ребро

ни дать, ни взять – благородное молодое семейство, если не знать, с кем она живет! Или будешь отрицать?! Да ты тогда так торопился к ним из своей чертовой Праги, что забыл мне позвонить! 

Он заглянул в ее сердитое лицо, вмиг став серьезным.

- Было бы глупо отрицать, что я торопился и к ним, - сказал он, поймав взгляд ее почти черных сейчас глаз, – потому что они моя семья. Евгения Андреевна Малич, та самая баба хозяина города, моя старшая дочь. А их ребенок – моя внучка. Когда я прилетел, у меня сел телефон.

В аэропорту меня встречала Юлька, а дома – уже Моджеевские. Черт, Стеша!

- Не ври мне! – возмутилась она. – Не смей мне врать! Видела я ее вблизи! Ей не двадцать и даже не двадцать пять! Или ты ее в двенадцать лет забабахал?

- В семнадцать… - ошалело брякнул Андрей.

- Я не вру, - проговорил он негромко, склонившись к ней. Глаза его сверкнули, он провел кончиками пальцев по Стешиной щеке в нежной ласке и прижался к ее губам поцелуем. Истосковавшись по ней, он совсем не думал, что лишает ее воздуха и до боли сжимает в своих объятиях.

Чувствовать наконец ее рядом с собой, ощущать ее кожу под своими ладонями – только это стучало в висках и всем теле. И вечность спустя, когда разомкнул их поцелуй, Андрей сурово велел: - Никогда больше так не делай, поняла?

Да что ж тут непонятного, когда подкашиваются ноги и когда так боишься упасть, что до побелевших костяшек цепляешься за его футболку? И в голове, помимо монотонного бумканья, от которого непонятно куда деваться, жужжит и вибрирует страх, что он сейчас ее отпустит из своих рук, а ей этого вовсе не хочется.

Она медленно кивнула, откладывая в себе осознание услышанного только что, а потом все же прошептала:

- Много... – тупо повторила Стеша, цепким взглядом словно бы ощупывая его лицо. И картина его образа в ее голове приобретала новые оттенки и глубину, которых не было раньше. Оказывается, все, что раньше – было поверхностно, не имело четких контуров, не отражало всего, а сейчас.

.. нет, новых морщин у него не появилось, волосы белее не стали, взгляд все еще был светлым и острым, и он по-прежнему выглядел лучше многих мужчин... даже ее возраста. Но Стеша вдруг четко осознала эту его величину – много. Очень много.

Много так, что она сама легко могла быть его дочерью. Простая математика. Семнадцать плюс... тридцать пять? Тридцать шесть? Целая жизнь? Он же правда шестой десяток разменял, господи...