И поэтому, когда в половине четвертого донесся наконец слух, что примерно в полукилометре впереди какие-то неизвестные перегородили тоннель, захватили пассажирский автобус и то ли всех там поубивали, то ли взяли в заложники и выдвинули какие-то требования, эффект произошел удивительный и обратный. По рядам прошло странное, почти радостное оживление, и довольно скоро все, кто не спал и услышал эту, без сомнения, тревожную новость, опять бросили свои автомобили и отправились к неведомой опасной баррикаде.
Причем в этот раз пошли даже те, кто отказывался покидать свои ненадежные убежища раньше, с самой ночи упрямо сидел на одном месте и не участвовал даже в невинной переписи у полицейского Форда, которая хоть и казалась абсолютно бесполезной, но уж точно не могла навредить напрямую. Посторонний ехидный наблюдатель, возможно, отметил бы иррациональную склонность самых разных людей стремиться к источнику опасности только ради того, чтобы убедиться, насколько эта опасность реальна.
Но единственным свидетелем внезапного массового исхода оказался чиновник в длинном Майбахе, который ни про какую баррикаду, разумеется, не услышал, так как пуленепробиваемые стекла не пропускали звуков. Он видел только, что владельцы соседних автомобилей парами и небольшими группами направляются в конец колонны, и сделал единственно возможный вывод: его нерадивая ассистентка перестала наконец валять дурака и взяла-таки ситуацию под контроль.
Некоторое время мимо тяжелого лимузина тянулся еще ручеек отстающих из передних рядов, до которых известие добралось в последнюю очередь, но в конце концов и он иссяк и проходы опустели.
Убедившись в этом, старик откинулся в кресле и обнаружил с неудовольствием, что машинально растерзал целую гроздь винограда из фруктовой вазы, по одной раздавив ягоды между пальцами. Он брезгливо обтер ладонь краем пледа, сбросил его себе под ноги, а затем громко позвал храпящего водителя по имени.
Настрадавшийся Валера спал крепко, с открытым ртом, и снились ему дача в Жаворонках, солнечный горячий полдень и жена, нарезающая на летней терраске редиску для окрошки.
Ее круглые розовые локти, стук ножа по доске, рыжая клеенка с подсолнухами и далекий шум электрички. В эту-то воскресную негу и ворвался резкий голос шефа, и Валера жалобно сморщился и замотал во сне головой, но сон уже дрогнул и рассыпался, и не стало больше ни солнца, ни жены, ни холодного запаха огурцов.
