А лицо у нее опять было усталое и чужое, и слова его не годились, поэтому он сердился и говорил еще. А потом, видимо, заснул. Просто вырубился. И понятия не имел даже, чем закончился разговор.
Осторожно, чтобы не стукнуло в висках, он поднялся на ноги. Голова была как стеклянный шар с кипятком, больно было даже ворочать глазами. Самый дерьмовый вид похмелья, от которого нет лекарства, только лежать в зашторенной комнате, и ждать, пока пройдет, и пить воду. Газированную, без газа, из чайника, из-под крана.
Надо было найти Аську. Как-то все поправить. Что сказать шестнадцатилетней дочери, которая считает тебя мудаком?
В машине ее не было. Компания снаружи тоже поредела, в проходе между Тойотой и полицейским автомобилем остались трое — муж и жена Патриоты и мама-Пежо. Политический спор, очевидно, иссяк вместе с «Абсолютом», и теперь они сидели над пустой бутылкой, как бойцы у ночного костра, и пели.
— …что ж ты вьеоооошьсяааа... да над моееееею головооооой... ты добыыыычииии не дождеооошьсяаа...
Мама-Пежо легонько качалась в такт. Глаза у нее были закрыты, лоб и щеки в свекольных пятнах. У Патриота оказался неожиданно приятный баритон.
Смотреть на них было почему-то неловко, как заглядывать в чужое окно. Митя шагнул назад, пока его не заметили, и повернулся к кабриолету. Стекла в дорогущей плоской мыльнице запотели, внутри под матерчатой крышей ритмично скрипело сиденье и охала нимфа.
Это мы от страха, Ась. Нам просто страшно, и мы ведем себя как идиоты. Или как свиньи, подумал он, заметив в стекле свое отражение. Хотя сейчас ему было скорее тошно. Мутило, и болела голова, и очень, просто адски хотелось пить. Куда же она все-таки делась?
Он осторожно повернул голову вдоль бесконечного ряда машин — налево, потом направо — и увидел Сашу и хозяйку Порше Кайен в черном платье.