Просто «отец»? «Батюшка»? Нет, только не «батюшка». Это вообще никак не произнести.
— Я ненадолго, — сказал священник хорошо поставленным голосом с тем же бархатным тембром, что и у его мотора. — Десять минут кондиционер поработает, и я выключу. Очень страдаю от жары. А я... нездоров.
Крест, лежавший на обширном батюшкином животе, был гигантский, с какими-то камнями и короной. Прямо царь-крест. Неужели правда золотой? Весит же, наверное, полкило.
— Знаете, сколько воздуха сожжет ваш двигатель за десять минут? — спросил Митя.
Священник глядел на него бледными старческими глазами и очевидно ничего не понимал. Вид у него действительно был больной, кожа серая, лоб в испарине. И Митя подумал вдруг, что бородатый старик в рясе и правда, кажется, из машины своей толком не выходил, разве что пару раз. Ни с кем не разговаривал, и уж точно его не было при штурме польского рефрижератора, когда погас свет.
— А, так вы не знаете еще, — сказал Митя. — У меня для вас плохие новости.
Плохие новости батюшка воспринял на удивление спокойно: выслушал не перебивая и не задал ни единого вопроса, как будто чего-то подобного и ожидал. Более того, в багажнике у него обнаружились четыре бутылки «Святого источника» и двухъярусная коробка конфет Mozart — роскошная, порфирно-золотая, как занавес в Большом театре. Эти вода и шоколад, разложенные на широкой морде Лексуса, мигом выманили из УАЗа сонных детей-Патриотов, парочку из кабриолета и вообще произвели на людей в окрестных автомобилях эффект необычайный.
Сорок шесть пассажиров рейсового автобуса и восемь владельцев захваченных автомобилей добрались до патрульного Форда примерно в четверть пятого.